"Фантастика 2025-2". Компиляция. Книги 1-26 - Владимир Брайт

«Ирод всего лишь царем числился, Иоанна обезглавил, чтоб свою женщину, точнее — суку, потешить. Младенцев избивать взялся. Не человек — монстр. А где ты видел иначе? И слуги у него были — ему подстать. Скажи: поднимется рука у нормального человека на безвинного ребенка? Только нечеловеки на такое способны. Не творенья нашего Господа».

«А чьи?» — сразу же спросил музыкант.

«Самозванца», — пожал плечами Никола. — «На такой прекрасный мир всегда найдется кто-то, кто захочет наложить на него лапу. Но, поверь мне, без помощи людей это осуществить не удастся. Я не о тех, кто, так называемыми, государствами правит, обозвавши себя Правь. Я про таких, как ты, да я, да мы с тобой. Как только уничтожится последняя правда о былом, как только Совесть, данная нам Господом, заменится благими намерениями, как только поиск знаний станет преступлением, а голова будет нужна только для того, чтобы есть и слушать вранье очередного правителя — тогда Самозванец придет, дабы объявить себя Богом».

Пока Санта переводил дыхание после столь продолжительного выступления, Садко, терзавшийся недопониманием былой драки на борту судна, спросил: «Пан и эта ведьма — слуги Ирода? Творения Самозванца, призванные людьми на свою корысть?»

«Ее зовут Хольда, или фрау Холле» — вздохнув, поведал Санта. — «Она главенствовала в Дикой охоте под Рождество. Одна из сук. Дочь Иродиады, жены брата Ирода, которая вымолила у него голову Иоанна для своей матери».

Не везде на Земле сохранилась память о том, как и кто занимался ужасными делами в Рождество Христово. Поэтому дети и боялись этого праздника: придет Хольда и утащит с собою, появится Joulupukki[327] и запорет розгами насмерть. Может быть, чудовищная резня, устроенная Иродом сохранилась в образах именно там, где она и происходила с наибольшими жертвами. Рождество Христово повлекло за собой массовые убийства, а не наоборот. Память осталась в названиях, память осталась в страхе. Но и мерзкая ведьма, и злобный козел вытеснились добрым белобородым Сантой Клаусом. Он освободил от страха всех детей, по крайней мере, тех из них, кто верит в доброе Знамение Рождества Спасителя. На то он и Освободитель, чтоб освободить Веру в Жизнь.

«Ты победил Зло», — улыбнулся Никола. — «Не каждому из людей это удается. Но оно, понимаешь, заразно. Кто хоть раз столкнулся с ним, не может в нем не запачкаться. Вот поэтому я здесь, чтобы помочь тебе хоть чуточку очиститься».

«Это как?» — удивился Садко.

Санта Клаус ничего не ответил, улыбнулся, извлек откуда-то, будто из воздуха кантеле и, прислонившись к камню, провел рукой по струнам. Звук был неплохим, но, на вкус лива, уж больно классическим, скучным. Привык за столько лет к своему рукотворному инструменту. Но это не мешало ему воспринимать чужое творчество вполне по-человечески: если нравится — порадоваться и выказать восторг, не понравится — ничего не говорить, даже никак не намекнуть. Человек старался, выражался — чего его обижать? И так хватает завистников, тупиц и халтурщиков, для которых самоцелью является обидеть ближнего посильнее.

«Снилось мне: неожиданно выпал снег. В мире наступили тишина и свет.

Свет и тишина, покой и белый снег. Жаль, что это только снилось мне», — неожиданно чистым и приятным голосом запел Никола, перебирая пальцами лады. Песня была удивительная, чем-то похожая на колыбельную. На душе становилось радостно и покойно, словно выбежал утром во двор — а там чистый свежевыпавший снег, ни одного звука, ни ветерка, легкость во всем теле. Потому что Рождество, потому что детство.

«Снилось мне, что печали кончаются. Люди одинокие встречаются.

Встретятся, молчат и улыбаются. Жаль, что это только снилось мне», — пел Санта, а ночь вокруг как-то сгущалась, становилась осязаемой и ощутимой. Она давила на веки, она избавляла от нагрузки каждую мышцу, ну, или почти каждую. Она обволакивала блаженной пустотой голову.

  «Снилось мне: по притихшему городу проплывает медленное облако.

   Облако покоя в целом городе. Жаль, что это только снилось мне»[328]

9. Романтика с большой дороги

— Садко! — голос с трудом пробивался к сознанию и тут же терялся где-то, словно в вате. Но, спустя некоторое время, он возвращался опять, понуждая к ощущению смутного беспокойства. Наконец, далее игнорировать его сделалось решительно невозможно.

Садко открыл глаза, точнее — попытался это сделать. Получалось с трудом: правый приоткрылся чуть-чуть, левый — вообще нисколько. Сразу же навалилась чудовищная головная боль, отозвавшаяся по всему телу. Во рту настолько пересохло, что язык казался сморщенным и отвратительно шершавым.

— Дайте ему пить! — снова тот же голос, который для лива, к его удивлению, связывался со вполне определенным человеком. Эст, тот, что меломан, тот, что с русами!

Садко глотнул из поднесенной к самим губам чаши со сладеньким, отдающим брусникой, настоем. И сразу же скривился — челюсть тоже болела. А есть вообще в его организме что-то, что не болит? Через несколько мгновений понял: пожалуй, нет.

— А ты в самом деле — музыкант? — другой голос, предводителя русов.

— Кар, — ответил лив.

— По совместительству, — перевел эст.

— Да, парень, — снова рус. — С деньгами, вероятно, мы погорячились. Это мы тебе должны заплатить.

— Кря, — с трудом разлепил опухшие губы Садко.

— За показ денег не берут, — объяснил смысл эст.

— Договорились, — сразу же согласился главарь. — Держался ты отменно. Язык жестов в твоем исполнении красноречив, больше некуда.

— Аолумб, — хныкнул музыкант.

— Спрашивает: я поправлюсь?

— А куда тебе деться? Кости целы — мясо нарастет. Губы разбиты, но зубы — в порядке, нос расквашен, оба глаза подбиты, уши заплыли пельменями, ушиб грудной клетки, вывих левой ступни, растяжение мышц обеих рук, многочисленные синяки мягких тканей, сотрясение головы — ничего криминального, заживет, как на собаке.

Садко застонал.

— На какой собаке? — поинтересовался эст, видимо, уже от себя.

Но лив не разделял его интерес, выдавив из себя странное заклинание:

— Абырвалг.

— Все! — сказал, как отрезал рус. — Ему нужен покой, бульон, желательно из ценных пород рыбы, очень сладкое питие и много времени сна. Тело вылечится, вот с душой сложнее. Чужая душа — потемки.

Садку тут же поднесли жидкий супчик, в котором самой ценной промысловой рыбой был петух, а неценной — курица. Потом — все тот же морс. И пришел сон. И ушел сон. Снова бульон, на этот раз, действительно, рыбный. Много морса и опять сон. Если бы не мочевой пузырь, то можно было не так болезненно относиться к действительности. Но пришлось встать, кряхтя и охая. Каждый шаг отзывался страданием, которое только усугублялось страхом дальней дороги