Этногенез-3 - Максим Олегович Дубровин

были настоящей страстью Мясника. Впрочем, об инструментах и вообще квартире стоило забыть. Как и обо всей прошлой жизни. Он внезапно пожалел, что представился Мэри своим настоящим именем.

В этот момент проснулся, задремавший было в тепле, Кей и громким плачем недвусмысленно сообщил, что он проголодался. Берт оказался предоставлен самому себе.

Первым делом он постарался поддеть ножом пуговицу. Работать пришлось в неудобной позе, с прижатым к груди подбородком и при плохом освещении, но, как ни странно, боль почти не мешала. С третьего раза пуговица поддалась и зашевелилась в ране. Но вместе с этой удачей вернулась и боль. Берт откинулся назад, чтобы отдышаться. На еще не просохшем после вынужденного купания в Темзе лбу, выступил холодный пот. Пришлось в раненную руку взять иглу и помогать ею. Должно быть, со стороны он выглядел очень неприятно: окровавленный человек, копающийся в собственной груди ржавыми инструментами. Но никому в этой комнате сейчас не было до него дела.

Наконец пуговица с застрявшей в ней пулей была извлечена. Стиснув зубы, Берт ощупал свежую рану, в поисках фрагментов костей. Так и есть: чуткие пальцы хирурга быстро нашли маленький отломок грудины. Не беда, прожить без него можно. Дальше пришел черед руки. Сжимая зубы, Берт грубыми стежками стянул самые крупные раны, нанесенные ищейкой.

Теперь стоило подумать об антисептике. Без этого почти наверняка завтра к вечеру его ждала горячка, а не за горами и мучительная смерть. Именно так говорил профессор Листер в университете: «Горячка и мучительная смерть, господа!»

— Мисс,— позвал он. — Вы не поможете мне еще немного?

Мэри повернулась к нему. Взгляд ее уже не метался затравленно по сторонам, стал мягче и добрее. Берт внезапно почувствовал, что сейчас она готова ради него на все.

— Конечно, сэр. Все, что угодно,— словно подслушав его мысли, сказала девушка.

— Тут поблизости есть аптека?

Она покачала головой.

— Это рабочий район, мистер...

— Просто Берт, мы же договорились!

Она печально покачала головой.

— Рядом нет аптеки... Берт.

— Тогда не могли бы вы съездить в Сити? Я все оплачу!

Девушка колеблясь, обернулась к вновь задремавшему младенцу. Теперь, когда помутнение миновало, она не хотела бросать его ни на секунду.

— За ребенка не беспокойтесь, с ним ничего не случится. Я ведь врач.

— Хорошо, я съезжу. Если найду кэб.

— На Олдфиш-стрит есть аптека, вам откроют даже ночью. Купите карболовой кислоты, бинтов, иглу и шелковую нить. Стоит это сущие гроши, вам с лихвой хватит оставшихся денег на оплату жилья.

Хозяйка хижины, наконец, решилась. Она спеленала уснувшего младенца и положила его на софу рядом с Бертом.

— Вы уж приглядите, сэр.

Берт хотел в очередной раз заверить ее, что все будет в порядке, как вдруг хлипкая дверь лачуги распахнулась, впуская в только прогретую комнату холодный ветер улицы. На пороге стоял крупный мужчина матросском бушлате и сапогах с отворотами. Лицо его, заросшее седой щетиной, было багровым от гнева, а глаза метали молнии. В первый момент пришелец не заметил, лежащего на софе Берта и взгляд его остановился на Мэри.

— Глупая девка! — проорал он, брызжа слюной. — Ты посмела вернуться сюда после того, как я вышвырнул тебя вон?! Да ты еще тупее, чем я думал.

При этих словах Мэри сжалась в комок у печки, подхватив ребенка, словно боялась, что его сейчас же отберут.

— Мистер Фрисби... — начала она робко. — На улице так холодно...

— Да, ты, я погляжу, совсем ополоумела! — Фрисби даже опешил от такой «наглости». — Мне плевать, что там холодно! Хоть замерзни со своим отродьем насмерть — мне дела нет! Выметайся немедля, пока я не пересчитал тебе кости!

Берт все никак не мог вставить в гневную тираду домовладельца ни словечка, поэтому, чтобы привлечь к себе внимание, ему пришлось сесть в кровати и закашляться, что вызвало новую волну боли в груди.

— А это что за явление? — удивленно вымолвил Фрисби, переводя взгляд с Мэри на Берта и обратно. — Ты еще и мужика с собой привела? Да я вас сейчас...

Он решительно засучил рукава бушлата и двинулся на раненого.

— Я вам заплачу! — выпалила Мэри торопливо. — Прямо сейчас! Вот деньги.

С этими словами она высыпала на ящик монеты, которые совсем недавно вручил ей Берт. Один шиллинг упал на землю и покатился к самым ногам мистера Фрисби. Хозяин уставился на монету с таким удивлением, будто вместо серебряного шиллинга Ее Величества перед ним оказался золотой дублон Альфонсо XII Испанского. Видимо он никак не ожидал, что у нищей девчонки могут внезапно оказаться деньги. Однако он быстро справился с изумлением. Во взгляде мелькнула алчная искра, и хозяин наскоро прикинул, какую выгоду он может извлечь из ситуации.

— Так-так-так... — задумчиво и вроде бы благодушно, пробормотал он, не спеша поднимать монету. — Значит, ты разбогатела, крошка Мэри.

Мэри затравленно оглянулась на Берта, и этот взгляд не укрылся от хозяина, подтвердив его подозрения об источнике внезапного богатства девушки. Заметил он также и окровавленное тряпье на полу и раны на теле мужчины. Все это навело его на вполне предсказуемые мысли.

— Итак, ты готова заплатить,— сказал мистер Фрисби, и Берт буквально увидел, как он мысленно потирает руки. — Сколько же у тебя денег?

— Десять шиллингов, сэр.

— Десять шиллингов,— повторил Фрисби. — Очень хорошо. По пять шиллингов в месяц... Выходит, свой дог ты вернула. А за этот месяц кто будет платить?

— Мистер Фрисби,— наконец вмешался Берт. — Завтра же мы принесем вам еще пять шиллингов в счет текущего месяца.

— Какие пять шиллингов? — притворно удивился хозяин, разведя руками. — Куда же это годится — всего пять шиллингов? Это никуда не годится, дорогие господа.

— Вы же сами только что сказали — пять шиллингов в месяц!

— Пять шиллингов — цена, которую эта девка платила, пока жила тут одна! — Тон хозяина вновь стал жестким и не терпящим возражений. Он обращался теперь напрямую к Берту. — Но вас ведь уже трое. Стало быть, и цена выросла втрое. Пятнадцать шиллингов и ни пенсом меньше. А не то вызову полицию и дело враз решится.

Это был откровенный грабеж, к тому же замешанный на шантаже. Но Берт понимал: Фрисби — хозяин положения. В эти пятнадцать шиллингов он включил не только проживание в убогой комнатушке, но и свое молчание