"Фантастика 2026-132". Компиляция. Книги 1-21 - Сергей Анатольевич Панченко

- Скверное начало для мертвеца.

- Главное – не рассказывать о подобном Крейцеру, у него это больная тема. Уходя на фронт, Шварцман обручился с девушкой из своего города. Ее имени даже не помню. И, знаете, даже рад тому. Иначе я бы вспоминал это имя время от времени, оно засело бы во мне, как осколок шрапнели. Иной раз наша память удивительно милосердна… Девушка обещала ждать его – кайзер в ту пору еще обещал, что война не продлится более года, и вскоре трусливые лягушатники и русские медведи побегут, на ходу теряя винтовки и сапоги. Но для Шварцмана война закончилась через три года. Дизентерия. Паскуднейший способ умереть, правда?

- Полагаю, что так, - вежливо согласился Тоттлебен. Он стоял перед Дирком, худощавый, терпеливый, ждущий окончания. В его манере слушать совершенно не угадывалось нетерпения, а ведь наверняка он уже слышал эту историю от кого-нибудь из ефрейторов или нижних чинов. Флегматик, истинный флегматик.

- Когда мейстер его поднял, тот тоже был сам не свой. Спокойнее Крамера, но что-то лихорадочное проглядывало в нем, что-то скверное… Он был обручен, а мы не знали об этом. В солдатских книжках такое не пишут, конечно. И он знал, что ему запрещено любым образом связываться с теми людьми, которых он любил при жизни. Безликая похоронка – последний привет мертвеца своим родным. Шварцман не выдержал. Он держался несколько недель – нас тогда как раз отвели на восток для переформирования и получения новобранцев – а потом каким-то образом написал своей невесте. Наверно, исхитрился передать через кого-то из земляков письмо. Я читал это письмо, оно несколько часов лежало потом у тоттмейстера Бергера на столе. Прежде, чем он сжег его в пепельнице. Простой грязный листок, прыгающие буквы. Все мы пишем одинаково. Но не всем мы пишем что-то подобное. Понимая, как будет убита горем его невеста, он написал ей, что поступил в Чумной Легион, а значит, домой не вернется. Просил забыть его и передавал слова любви, неуклюжие и напыщенные. Идиотская затея. Его родным было бы лучше, похорони они его с чистой совестью. Горе утраты, наверно, мучало бы их еще много лет, но оно в тысячу раз легче того, другого, ощущения.

- Конечно, господин унтер.

- И эта безмозглая дура приехала к нему. Все оказалось плохо, просто отвратительно. Она валялась в ногах у мейстера, рыдая и заклиная вернуть ей любимого. И она рухнула в обморок прямо на плацу, увидев того, чью жизнь собралась выкупать – лопнувший, наскоро заштопанный живот, лохмотья мертвой кожи… Наверно, она действительно любила его, потому что согласна была забрать с собой даже в таком виде. Женская глупость, женская самоуверенность, жалость… С ней сделалось что-то вроде припадка. Когда мейстер ей отказал, холодно и спокойно, она бросилась на него, чтоб разодрать лицо руками, проклинала его и весь его род, угрожала, что застрелит его. Я помню ту сцену, она показалась мне настолько жуткой, что я отвернулся. К тому моменту я уже видел и сгорающих заживо людей в пламени огнемета, и штабеля мертвых тел, и воющих мальчишек, прильнувших к винтовкам. А отвернулся только тогда. Когда неизвестная мне женщина, имени которой я даже не помню, валялась в ногах у тоттмейстера и просила вернуть ей ее мертвого жениха.

- Отвратительное зрелище, - с чувством сказал Тоттлебен. Если бы Дирк знал его хуже, он даже мог бы принять это чувство за искреннее, - Не хотелось бы мне знать, чем это закончилось.

- Вы же и так знаете, Тоттлебен, - Дирк зачем-то вздохнул, - Все «Веселые Висельники» знают. Он прогнал ее. Бергер. Сказал, что человека, которого она любит, больше не существует. А его останки находятся в собственности Ордена и будут надлежащим образом захоронены в свой срок. Она ушла, шатаясь, как пьяная. И в тот же день бросилась под машину. Тяжелый двухтонный грузовик, груженный боеприпасами, оставил от нее так мало, что даже искусство тоттмейстера Бергера не могло бы помочь. Наверно, она к этому стремилась. Хотела соединиться со своим женихом если не в жизни, то в смерти. Как в какой-нибудь глупой старой поэме. А Шварцман прожил после этого месяцев шесть или семь. Ни разу больше не открывал рот, не смеялся. Даже Тихий Маркус показался бы болтуном на его фоне.

- Кажется, он погиб в сентябрьском наступлении.

- Да. Раздавлен танком. Некоторые «Висельники» после того боя говорили, что Шварцман смеялся перед тем, как схватил связку гранат и прыгнул под «Марк IV». Наверно, им могло и показаться в грохоте боя. Уж я-то знаю, что он никогда не смеялся…

- Так точно, господин унтер, - лицо Тоттлебена, обладавшее способностью выражать лишь терпеливое внимание, какими-то сокрытыми чертами отразило также и угрюмость. Командир третьего отделения «листьев» явно не горел желанием продолжать разговор. И невольное участие в нем в качестве слушателя тоже его стесняло, - Но если мне позволено будет поправить, это был не Шварцман, господин унтер. Его звали Ценнер, не Шварцман. Он был в моем отделении.

«Я становлюсь стар, - подумал Дирк, - Мало того, что память все больше похожа на изрешеченный пулями бронещиток, так еще терзаю подчиненных воспоминаниями о былых днях. Превращаюсь в развалину. Да ведь и поговорить-то не с кем, неоткуда черпать эту усладу стариков – свободные уши».

Когда-нибудь постареет и Тоттлебен. В Чумной Легион он пришел куда позже Дирка, но век мертвеца недолог – через каких-нибудь полтора года он тоже станет «стариком» по меркам «Веселых Висельников». Не развалиной вроде Шперлинга или дважды покойного Мерца, но ветераном роты, почтенным, авторитетным, и чувствующим окончание срока своей службы. Наверно, он тоже сделается излишне болтлив. Станет вспоминать, как «Висельники» громили французов сырой и мерзкой весной девятнадцатого года. Может, вспомнит и о своем прежнем командире по имени Дирк Корф. «Хороший был офицер, - скажет когда-нибудь Тоттлебен, - Наш взвод им гордился. Взыскательный, но отлично знал свое дело».

А кроме этих разговоров не останется ничего. Пустая могила в его родном городе, несколько прижизненных фотографий – из тех, что он когда-то отсылал с фронта. На которых позирует он - с еще не изъеденной окопной копотью свежестью лица, с улыбкой на полнокровных губах, с небрежно закинутым на плечо карабином. А больше не останется ни крошки, ни щепотки.