"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

желание стать если не завидным женихом для Элеоноры Рудольфовны, то, по крайней мере, человеком, чей капитал и статус заставят общество закрыть глаза на мое происхождение. Две тысячи рублей для этого — пыль.

Шедловский долго смотрел на меня, тяжело дыша, затем медленно, словно скрепляя договор кровью, произнес:

— Хорошо. Мое слово твердое, и я буду стоять на этом крепко, даже если Мальцев мне нож к горлу приставит. — Он подался вперед, упершись тяжелым взглядом в мои глаза. — Но взамен, Прохор, я должен увидеть на ватмане такое, что действительно перевернет все паровозостроение.

Впервые оказавшись в цехах и увидев воочию паровые машины, толкающие тяжелые стальные туши паровозов, я почти физически ощутил их несовершенство. Мой взгляд, привыкший к иной инженерной логике, сразу выхватил массу слабых мест: там не хватало колоссального количества вспомогательных механизмов, узлов и приспособлений, которые могли бы заставить систему работать на пределе эффективности.

— А что, если я скажу вам, Николай Иванович, — я выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза, — что мощность существующих паровозов и их паровых машин можно увеличить на сорок процентов? Без изменения габаритов котла.

Шедловский хмыкнул.

— Я скажу, что ты знатный выдумщик и сказитель русских народных сказок. И что это физически невозможно. — Он сначала снисходительно улыбнулся, но, наткнувшись на мой совершенно серьезный, холодный взгляд, мгновенно стер улыбку с лица. — Но дерзай. Продолжай удивлять.

— Сперва, — я не спешил лезть в карман, — пока я не стал доставать чертежи и показывать то, что принесет любой английской компании баснословную прибыль, а любому российскому заводу, осилившему производство, еще и мировую славу… Я попросил бы вас об одолжении. Проведите на заводе один управленческий эксперимент.

— Ну! — Шедловский нетерпеливо побарабанил пальцами по сукну. — Не томи, говори как есть! Столь условий напридумал, что одним больше… Я вот подумаю, не выгнать ли тебя взашей.

— Десятичасовой рабочий день. В который уже включены полчаса на полноценный обед.

Начальник завода откинулся в кресле так резко, что оно жалобно скрипнуло.

— Нет, ну прав был Мальцев! Как пить дать прав! — взорвался он. — Называл же он тебя народовольцем! Или этим… как их там… марксистом-бунтовщиком!

— Да при чем здесь марксизм или народовольцы? — я досадливо поморщился. — Дело исключительно в математике и рациональности. Вы сами пройдитесь по цехам. Примерно треть всего рабочего времени мужики просто стоят. Курят в сторонке, болтают или вовсе сидят возле станков, выполнив денную норму. Больше они ничего не делают, но при этом к вечеру еле волочат ноги от усталости — потому что торчат в цеху по четырнадцать часов! Так почему бы не урезать смену, но заставить их работать интенсивнее, без перекуров? А потом, когда завод получит сверхприбыль от выросшей выработки, организовать для них рабочий клуб или избу-читальню. Да никакие марксисты с их прокламациями не приживутся на заводе, где хозяин относится к мастеровым не как к скоту, а как к людям!

Николай Иванович долго молчал, тяжело дыша и глядя на меня со смесью раздражения и какого-то странного, почти суеверного уважения.

— И вот только у меня исчезают какие-либо сомнения на твой счет, Прохор, — глухо, с расстановкой произнес он, — как ты снова делаешь всё, чтобы я начал в тебе сомневаться.

Он потер лицо широкой ладонью, собираясь с мыслями.

— Давай так. Если я сейчас действительно увижу на бумаге, что твой «Царь-поезд» — это не мальчишеская фантазия, а строго реализуемый технический проект… То мы попробуем провести твой эксперимент с графиком в одном из малых цехов. На это я полномочия имею. Но заруби себе на носу: если я пойму, что ты всё это выдумал или что эти идеи не дотягивают до уровня сцепки, то никаких поблажек больше не будет. И даже разговаривать с тобой я впредь не стану. Пойдешь обратно в цех гайки крутить.

— Меня это полностью устраивает. Потому что в своем проекте я уверен абсолютно, — я позволил себе легкую, уверенную улыбку.

И началась кропотливая, нервная работа. Да, я сильно рисковал. Довериться устному обещанию, которое Шедловский дал мне сгоряча, в пылу спора, было безумием по меркам моего времени. Однако здесь, в конце девятнадцатого века, высшее общество и крупное купечество все еще болезненно придерживались данного слова. Понятие чести еще имело вес и конвертировалось в золото. Впрочем, другого выбора у меня всё равно не было.

— Для начала предлагаю внедрить вот это, — сказал я, расстегивая пуговицу пиджака.

Я извлек из внутреннего кармана сложенный вчетверо, хрусткий лист плотной бумаги и развернул его на зеленом сукне стола.

— У меня в тайнике лежат полные, детальные чертежи с расчетами нагрузок. Это — лишь концептуальный набросок, чтобы вы в целом уловили суть механики. А уже потом я принесу готовые синьки с точными допусками. — Я ткнул пальцем в центр схемы. — Благодаря этому узлу паровозы смогут повысить тяговое усилие на те самые тридцать-сорок процентов. И тогда… Тогда мы сможем цеплять к ним не эти хлипкие деревянные коробки, а тяжелые, цельнометаллические вагоны. А это — принципиально иной уровень устойчивости на рельсах. И абсолютная безопасность для пассажиров.

— Любопытно… — протянул Шедловский.

Он поспешно нацепил на нос очки в тонкой золотой оправе и буквально впялился в чертеж, близоруко щурясь. Всего лишь один листок бумаги. Но такой, который при грамотном подходе способен принести своим владельцам ворох других бумаг — с разными номиналами, но неизменно хрустящих, с вензелями Государственного банка.

Домой я возвращался в приподнятом настроении. Почти всю смену, забыв о времени и обеде, мы провели в кабинете Николая Ивановича, склонившись над ватманами. Мы чертили, спорили до хрипоты, перечеркивали неудачные узлы, тут же прикидывая технологию сборки. Это было не просто познавательно — для меня это стало настоящим глотком свежего воздуха.

Я снова окунулся в ту самую стихию инженерного творчества, которая составляла основу моей прошлой жизни. Я снова чувствовал ту забытую уверенность в том, что мои идеи действительно нужны. Как когда-то, в далеком (или, вернее, будущем) Советском Союзе, я верил, что мое рационализаторское предложение будет внедрено в производство и поможет стране шагнуть вперед.

Да, я прекрасно понимал, что по сути своей я плагиатчик. Что я бесцеремонно краду чужие идеи из своего времени. Но совесть молчала. Если в этом времени нет патента на то, что я предлагаю — значит, нечего и рефлексировать. Скорее всего, я просто опередил историю на десяток-другой лет. Украл хлеб у тех изобретателей, которые в самом начале грядущего двадцатого века должны были своими потом и кровью внедрять эти новшества. Пожалуй, исключение составляла лишь одна, до смешного простая деталь.