"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Морозов передал ему хранение окончательно.

Он подписал акт, по которому предметы с ответственного хранения у гражданина Морозова А. П. переходят в непосредственное хранение музея, и приложил к акту всё: опись на тридцать пять листов, копию списка Ольги Дмитриевны, свою записку о происхождении и — впервые — то, чего прежде не отдавал.

Он приложил к акту наблюдения.

Не все: он выписал отдельно только то, что можно было изложить, не называя причин.

«Примѣчаніе къ описи.

Предметы сіи надлежитъ хранить вмѣстѣ и не разрознивать.

Основаніе: по наблюденіямъ, собраннымъ съ 1902 по 1922 г., въ помѣщеніяхъ, гдѣ таковой предметъ находился по одному и близко къ мѣсту постояннаго пребыванія людей, отмѣчены случаи заболѣванія, каковыхъ не отмѣчено тамъ, гдѣ они хранились совмѣстно и въ нежиломъ помѣщеніи.

Причина не установлена. Полагаю необходимымъ сіе примѣчаніе сохранить при описи безъ объясненія причинъ».

Незлобин прочёл и посмотрел на него.

— Александр Петрович, а вы сами в это верите?

— Я это считал, — сказал Морозов. — Триста девяносто четыре двора.

В марте он взялся за папку.

Дело о смерти Ольги Дмитриевны Верейской, шестидесяти одного года, найденной убитой на льду у Тучкова моста двадцать четвёртого февраля тысяча девятьсот тринадцатого года.

Он знал его наизусть.

Он мог перечислить листы по памяти: заявление племянника, протокол осмотра, заключение Штейна, показания Дуняши, показания антиквара Штоля, девять расписок из архива, признание Гарина.

И он знал, чего в нём нет.

В нём не было имени убийцы.

Гарин Кирилл Аполлонович, архивариус, в пятнадцатом году осуждённый на шесть лет за соучастие, показал следующее: что он вывел Верейскую на лёд запиской; что там её встретил человек, которого он видел трижды; и что человек этот убил её одним ударом и назвался ему Кондратом.

Приметы: рост выше среднего, лет сорока, тёмный, с бородой, в пальто с барашковым воротником.

И одна особенность, о которой Гарин показал отдельно: перчатки.

Он не снимал перчаток ни разу.

Больше в деле не было ничего.

В шестнадцатом году, в сибирской усадьбе, Иван Иванович сказал Морозову о нём три фразы.

Первая: что человек этот был у него на службе с девятьсот шестого года.

Вторая: что он в тринадцатом году сделал по-своему — ему велено было привести, а он убил.

И третья: «я съ нимъ рассчитался».

Морозов тогда принял это.

Он принял это, потому что говорил с человеком, который за одиннадцать лет не солгал ему ни разу, и потому, что в июле шестнадцатого года у него на руках было другое дело и другая забота.

А в марте двадцать восьмого он взял чистый лист и написал наверху:

«Что значитъ „рассчитался“».

И под этим — четыре возможности.

«1. Убилъ. 2. Выдалъ властямъ. 3. Прогналъ. 4. Отдалъ подъ судъ чужими руками».

Он посмотрел на эти четыре строки и вычеркнул вторую.

Выдать властями означало бы дело, а дела не было: Морозов проверял это в четырнадцатом году, будучи при должности, и в петербургских делах за тринадцатый — четырнадцатый годы никакого Кондрата не значилось.

Первую он вычеркивать не стал, но приписал сбоку:

«Онъ въ 1916 году сказалъ мнѣ: „я никого не убивалъ своею рукою“. Сіе онъ говорилъ о себѣ и говорилъ, полагая, что я провѣрю.

Стало быть, ежели онъ рассчитался убійствомъ, то чужими руками. А сіе противорѣчитъ всему, что я о нёмъ знаю».

Оставались третья и четвёртая.

И вот тут, в марте двадцать восьмого года, Морозов сделал то, чего не делал шестнадцать лет.

Он сел писать письма.

Он написал двадцать три письма.

В Ленинград — в управление уголовного розыска, в архив бывшего сыскного отделения, в адресный стол и двум людям лично: Дроботову, если тот жив, и Штейну, если тот жив.

В Москву — в управление и в архив.

В Тюмень, в Тобольск, в Томск.

В четыре места по Тобольской губернии, где мог остаться след.

И в семь мест, куда в тринадцатом году ходили бумаги по делу Верейской.

Он писал их две недели и писал по-старому: полностью, с изложением обстоятельств, с указанием, что именно требуется.

А в конце всякого письма приписывал одно и то же:

«Я въ отставкѣ и справку сію прошу какъ частное лицо.

Ежели отвѣтъ вашъ потребуетъ расхода — увѣдомьте, я оплачу».

Писал он их за столом на Кузнецкой, при лампе, по три-четыре в день, и после отметил, что за эти две недели впервые с января спал хорошо.

«Я третій мѣсяцъ не зналъ, куда себя дѣть, — записалъ онъ. — А сѣлъ писать письма — и сплю.

Изъ чего слѣдуетъ простое: человѣку надобно не занятіе, а дѣло.

Занятіе — сіе когда есть чѣмъ наполнить день. Дѣло — когда есть, чего ты не знаешь и хочешь узнать».

Ответы пошли в мае.

Глава 2 (147)

Из двадцати трёх ответили одиннадцать.

Восемь ответили то, что отвечают всегда: сведений не имеется.

Три дали что-то.

Первый пришёл из Ленинграда, из архива бывшего сыскного отделения, и был он неожиданным.

Отвечал делопроизводитель, человек, судя по письму, немолодой, и писал он не по форме.

Он сообщал, что дела петербургского сыскного отделения за девятьсот тринадцатый год частично сохранились; что дело по обвинению Гарина К. А. имеется; и что, кроме того, в нём к делу приобщена бумага, поступившая в девятьсот семнадцатом году и, по всей видимости, к производству не относящаяся.

«Бумага сія есть рапортъ надзирателя Дроботова П. С. отъ 2 марта 1917 года о томъ, что при разборѣ вещественныхъ доказательствъ по дѣламъ 1913 года имъ обнаружена медная застёжка, каковую надлежитъ хранить особо согласно распоряженію бывшаго чиновника Морозова А. П.

Рапортъ къ исполненію не принятъ ввиду упраздненія отдѣленія».

Морозов прочёл это и посидел.

Он послал в Ленинград второе письмо — о самой застёжке: цела ли, где, под каким номером.

Ответ пришёл в августе и был такой, какого следовало ожидать.

Вещественные доказательства по делам, прекращённым и сданным до семнадцатого года, при упразднении отделения частью переданы, частью утрачены; сведений о медной застёжке не имеется.

Морозов записал:

«Сорокъ третій предметъ утраченъ.

Изъ сорока восьми: тридцать пять въ музеѣ, пять утрачены при жизни хозяина, восемь неизвѣстно гдѣ — и вотъ девятый.

Итого тридцать пять изъ сорока восьми.

Сія застёжка была первою, которую я увидѣлъ въ декабрѣ 1912 года въ собственномъ ящикѣ. Съ нея всё и началось.

И она же оказалась послѣднею, о которой я узналъ, что её нѣтъ».

Второго марта семнадцатого года — то