"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

есть за четыре дня до того, как в Ново-Николаевске упразднили полицию, и в те самые дни, когда в Петрограде всё уже рушилось, — надзиратель Дроботов пошёл в шкаф вещественных доказательств и написал рапорт о медной застёжке.

О той самой.

Морозов написал ему лично в тот же день — на тот адрес, который знал с шестнадцатого года и который, по всей вероятности, давно не существовал.

Ответа он не получил.

Второй ответ пришёл из Тобольска в июне и был служебным.

По запросу о лицах, состоявших под надзором в Тобольской губернии в девятьсот шестнадцатом — семнадцатом годах, сообщалось, что материалы губернского жандармского управления в марте семнадцатого года частью уничтожены, частью переданы, и что установить требуемое не представляется возможным.

А в конце была приписка, сделанная другой рукой.

«Впрочемъ, сообщаю, что по дѣламъ бывшаго губернскаго правленія за 1916 г. проходило заявленіе купца 2-й гильдіи Кондратьева о принятіи наслѣдства, оставшагося послѣ смерти его однофамильца, каковое заявленіе было оставлено безъ послѣдствій».

Морозов прочёл эту строчку трижды.

Кондратьев.

Усадьба под Тюменью была куплена в девятьсот девятом году на имя купца второй гильдии Кондратьева — человека, умершего, по бумагам, в том же девятьсот девятом.

Иван Иванович хоронился под этим именем.

И в шестнадцатом году, через месяц после его смерти, кто-то подал заявление о принятии наследства.

Однофамилец.

Морозов взял чистый лист и записал:

«Кондратъ — Кондратьевъ.

Я шестнадцать лѣтъ полагалъ, что Кондратъ есть имя.

А сіе, по всей вѣроятности, фамилія, и фамилія та самая, подъ которою покупалась усадьба».

Он сидел над этим весь вечер.

К ночи у него сложилось следующее.

В девятьсот девятом году усадьба была куплена на имя купца Кондратьева, умершего в том же году.

Человек, состоявший при Иване Ивановиче с девятьсот шестого, звался Кондратом — и, по всей видимости, это была его фамилия либо прозвище от неё.

В шестнадцатом году, после смерти хозяина, кто-то подал заявление о наследстве на имя Кондратьева, и заявление это оставили без последствий.

То есть в шестнадцатом году этот человек был жив.

И знал, на чьё имя куплена усадьба.

Морозов записал вывод и подчеркнул его дважды:

«„Рассчитался“ не значитъ „убилъ“.

Въ 1916 г. онъ былъ живъ и пытался получить имущество.

Стало быть, надлежитъ искать не могилу, а человѣка».

Между вторым и третьим письмами прошло три недели, и эти три недели Морозов работал так, как работал в лучшие свои годы.

Он взялся за имя.

Шестнадцать лет он держал в голове «Кондрат» как имя и ни разу его не проверил — и, поняв это в июне, записал у себя с досадой:

«Я шестнадцать лѣтъ учу новыхъ провѣрять всякое слово въ показаніи.

А самъ шестнадцать лѣтъ носилъ въ головѣ показаніе Гарина и не спросилъ у него въ 1913 году самаго простого: имя сіе или прозвище».

Он проверил, что мог проверить отсюда.

Он поднял свои выписки из описи Ивана Ивановича — те, что сделал в шестнадцатом году, — и нашёл в них четыре предмета, против которых в графе о приобретении стояло: «черезъ К.»

Все четыре были куплены между девятьсот седьмым и девятьсот двенадцатым годами.

И в двух случаях при них значились расписки продавцов — и расписки эти покойный переписал себе в опись целиком, с именами.

Морозов выписал оба.

«Получено отъ К. Кондратьева семьдесятъ пять рублей» — Пермь, девятьсот десятый.

«Деньги получилъ сполна отъ Ивана Никитина Кондратьева» — Вологодская губерния, девятьсот одиннадцатый.

Иван Никитич.

Он записал это и подчеркнул, и после этого третье письмо из Тюмени легло на уже готовое место.

Третий ответ пришёл из Тюмени в июле и был тем, ради чего Морозов писал двадцать три письма.

Отвечал начальник окружного розыска — человек молодой, которого Морозов не знал и который ответил обстоятельно.

Он сообщал, что по спискам осуждённых Тюменского округа за двадцать первый — двадцать четвёртый годы значится Кондратьев Иван Никитич, шестидесяти одного года, осуждённый в двадцать втором году народным судом за скупку краденого к трём годам, наказание отбывший.

Место жительства на двадцать пятый год: город Тюмень.

И приписка, ради которой Морозов после называл это письмо лучшим из всех, какие получал за шестнадцать лет:

«Въ дѣлѣ имѣется описаніе: ростъ выше средняго, тѣлосложеніе крѣпкое, волосы съ просѣдью, на обѣихъ кистяхъ рукъ старые слѣды ожоговъ, отчего носитъ перчатки постоянно».

Морозов положил письмо на стол.

Он просидел над ним, наверное, четверть часа.

Шестнадцать лет он знал об этом человеке три вещи: что тот был у него на службе, что он не снимал перчаток и что он убил женщину шестидесяти одного года одним ударом в ямку над ключицей.

И вот перед ним лежала бумага, в которой значилось, что человек этот жив, что ему шестьдесят один год — ровно столько, сколько было убитой, — и что перчатки он носит оттого, что у него обожжены руки.

Морозов взял чистый лист и стал считать деньги.

Пенсия — сорок один рубль.

Проезд до Тюмени по железной дороге — двенадцать рублей в жёстком.

Обратно — двенадцать.

Прожить там неделю — рублей пятнадцать.

Итого тридцать девять при сорока одном.

Он сосчитал дважды и записал внизу:

«Хватитъ.

Ѣду въ августѣ».

Глава 3 (148)

В Тюмень он выехал одиннадцатого августа двадцать восьмого года.

Дорога заняла сутки с небольшим, и он ехал в жёстком вагоне, среди мешочников, крестьян и командированных, и всю дорогу смотрел в окно.

Он проезжал по этой линии в четвёртый раз.

Первый — в мае четырнадцатого, по делу об обратниках, когда ему было сорок три года и он ехал искать объяснение.

Второй — в феврале пятнадцатого, искать вора.

Третий — в октябре шестнадцатого, хоронить.

Четвёртый — теперь.

Дорогой он думал о том, о чём за шестнадцать лет думал редко: об Ольге Дмитриевне.

Он видел её живой один раз — в январе тринадцатого года, на спиритическом сеансе, куда попал по чужому делу и где заметил свет её медальона.

Он тогда записал её имя в книжку и отложил на потом.

Через полтора месяца её убили.

Шестнадцать лет он помнил об этом так, как помнят о своей вине: что мог пойти к ней в январе и не пошёл.

И всякий раз, вспоминая, отвечал себе одно и то же: что в январе тринадцатого года он третий месяц был в этом веке, не знал ни города, ни людей, ни того, что вообще происходит, и пойти к незнакомой даме с