"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Кондратьев сидел молча.

А после сказал:

— Пишите.

Он уехал из Тюмени пятнадцатого августа.

Справку он писал две недели и написал её на одиннадцати листах.

Он написал её так, как писал заключения двадцать шесть лет: сперва бесспорное, после спорное, в конце — то, чего не установил.

И отправил в Ленинград, в управление, приложив к ней своё письмо на одном листе.

В письме он просил приобщить настоящую справку к делу за девятьсот тринадцатый год и оговаривал прямо, что доказательственной силы она не имеет, ибо получена частным лицом вне производства и от лица, привлечь которое к ответственности невозможно за истечением давности.

Ответ пришёл в ноябре и был короткий: справка приобщена.

В сентябре он съездил ещё в одно место.

Он поехал на Владимировскую и провёл там день.

Из тех, кого собрал покойный, к двадцать восьмому году оставалось четверо: Зырянову пятьдесят один, Наталье Ивановне сорок шесть, младшей саратовской пятьдесят два и Устинье — лет шестьдесят, точно никто не знал.

Лунёв умер в марте двадцать восьмого, пятидесяти восьми лет, от воспаления лёгких.

Морозов хоронил его и был на похоронах одним из девяти.

В сентябре он собрал этих четверых и сказал им то, что обдумывал с весны.

— Мне пятьдесят восемь лет, и я в отставке. Я двенадцать лет за вас отвечал — верней, полагал, что отвечаю.

— И что? — сказал Зырянов.

— И то, что отвечать больше не за что, — сказал Морозов. — Дом ваш. Он записан на Гавриила Кондратьевича, а после его смерти — на вас четверых, по бумагам двадцать второго года. Вы все работаете, все на учёте, у всех документы.

Он положил на стол папку.

— Тут ваши бумаги. Все, какие есть: справки, выписки, договоры по дому. Я их двенадцать лет держал у себя.

Зырянов взял папку и не открыл.

— Александр Петрович, — сказал он. — А вы к нам заходить-то будете?

Морозов посмотрел на него.

За двенадцать лет ему задавали этот вопрос дважды, и оба раза те, кто ни о чём не спрашивал.

— Буду, — сказал он.

Он заходил до самой смерти, раз в две-три недели, и после его похорон Зырянов сказал Соколову единственное, что о нём сказал:

— Он к нам ходил двенадцать лет и ни разу не спросил, что мы видим.

Осенью двадцать восьмого года Морозов сделал последнее.

Он привёл в порядок тетради.

Их у него к пятьдесят восьмому году было сорок одна: за шестнадцать лет, с декабря двенадцатого по декабрь двадцать восьмого.

Он перечитал их все — на это ушло полтора месяца — и разложил на три части.

Первая: дела. То, что относилось к службе, к людям, к порядку работы. Двадцать шесть тетрадей.

Эти он отнёс в отдел и отдал Шумскому, оговорив одно: пусть лежат, и пусть ими пользуются на «средах», а имени его на них ставить не надо.

Вторая: сорок восемь предметов. Списки, наблюдения, шесть правил света, счёт по сорока одному двору, сорок один вопрос покойного и его собственные записи за шестнадцать лет.

Одиннадцать тетрадей.

Эти он отдал Соколову.

Он отдал их в октябре, у себя дома, при лампе, и сказал при этом ровно четыре фразы:

— Сергей Владимирович, вот всё, что об этом известно.

— Тут больше вопросов, чем ответов.

— Больше.

— Держите их и не занимайтесь ими, покуда не понадобится.

А третья часть была одна тетрадь.

Та самая, которую он называл «Оттуда» и в которой писал с двадцать седьмого года: город, дом, работа, люди, вещи, порядок жизни, троллейбусы и кастрюля на батарее.

Её он не отдал никому.

Он сжёг её в декабре двадцать восьмого года, в печке, у себя на Кузнецкой, и после записал в сорок первой тетради — последней — три строки:

«Сжёгъ.

Не оттого, что боюсь, и не оттого, что стыжусь.

А оттого, что сіе — единственное, что было моимъ, и я не хочу, чтобы сіе кто-нибудь читалъ».

Последняя запись в сорок первой тетради сделана двадцать девятого декабря тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

Она такая.

«Шестнадцать лѣтъ.

Я пришёлъ сюда 4 декабря 1912 года, въ чужомъ тѣлѣ, сорока трёхъ лѣтъ, не зная ни года, ни города, ни того, какъ здѣсь говорятъ.

За шестнадцать лѣтъ я велъ триста сорокъ два дѣла и окончилъ двѣсти семьдесятъ восемь.

Я служилъ при четырёхъ властяхъ и ни одной изъ нихъ не солгалъ въ бумагѣ.

Я написалъ десять записокъ, изъ коихъ подѣйствовали три.

Я выучилъ сорокъ одного человѣка.

Я не узналъ ни отчего они свѣтятся, ни отчего я здѣсь.

Я не нашёлъ восьми предметовъ изъ сорока восьми и, я полагаю, не найду.

Сестру свою — сестру человѣка, чьё имя я ношу, — я нашёлъ живою и не сказалъ ей правды, и она умерла, полагая, что братъ её помнилъ. Сіе я почитаю худшимъ изъ сдѣланнаго мною и не измѣнилъ бы.

Я похоронилъ семерыхъ, которыхъ зналъ.

И нынче у меня есть человѣкъ, которому всё сіе передано, и ему тридцать семь лѣтъ.

Болѣе писать нечего.

А. Морозовъ».

Ниже, другими чернилами и другой рукой, приписано:

«Александръ Петровичъ Морозовъ скончался 11 апрѣля 1931 года въ Новосибирскѣ, на шестьдесятъ первомъ году.

Похороненъ на городскомъ кладбищѣ, участокъ четвёртый.

Тетради сіи хранятся по его распоряженію.

М. Фоминъ».

Тампио

Попаданец на максималках (0). Предыстория

Я умер. Впрочем, я всегда ожидал свою смерть, поскольку на сто три процента был уверен, что попаду в тело мальчика, сына какого-нибудь короля. Почти так оно и случилось, только вместо короля был царь, вернее, императрица российская Елена Седьмая. Как я это узнал? Очень просто, я лежал под портретом тридцатилетней женщины, изображённой во весь рост с пятью орденскими лентами через плечи, а над головой, вернее, на короне виднелась хорошо читаемая надпись: «Собственность Ея Императорскаго Величия Елены Седьмой».

На каждом углу постельного белья, коим была заправлена моя постель, красовалась такая же корона. Понятно, что я сын императрицы. Да иначе и быть не может. Уже как двадцать лет я стараюсь читать лишь книги про попаданцев, платно и бесплатно выкладываемые на различных сайтах. Так что сложить два и три я могу без проблем. Осталось только выяснить какой нонче год на дворе. Если дата начинается с шестёрки или семёрки, то Петр Первый в российской истории так и не появился. Если