Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

В его взгляде светился холодный, расчётливый ум крысы, которая поняла, что корабль дал течь, и старый капитан уже не удержит штурвал.

Орловский для него с этой минуты перестал быть «непреложной истиной». Григорий был приспособленцем высшей пробы, этакий Грима Гнилоуст местного разлива. Пока Саруман силён — он шепчет ему в ухо. Но как только башня начинает шататься… Нож в спину в любой удобный момент, если понадобится.

Я знал этот типаж из моей прошлой жизни. Такие люди опаснее открытого врага. Орловский будет сидеть и бояться, писать кляузы. А Григорий… Григорий сейчас будет искать, на ком бы снова начать паразитировать и, возможно, ухватить кусочек власти. Или планировать как воткнуть нож в спину мне, чтобы власть захватить целиком на руинах.

— Захар, — тихо сказал я своему «телохранителю».

— Здесь, батя.

— С Гришки глаз не спускай. Особенно по ночам. Если увидишь, что он с рейтарами особенно доверительно якшается или ещё с кем шушукается — докладывай сразу.

— Понял, — кивнул Захар, поглаживая протез. — Может, кончить его по-тихому? Воспользоваться суматохой? Скажем — помер от поноса.

Искушение было велико. Ох как велико. Одна маленькая «санитарная ошибка», и проблема решена. Но я покачал головой.

— Нет. Не сейчас. Сделаешь мучеником. Пусть сам себя закопает. Он сейчас начнёт дёргаться, ошибки делать. Вот тогда и прихватим.

Я посмотрел на запертую дверь избы. Там, в полумраке и запахе благовоний, сидел человек, который считал себя хозяином этой земли, но вдруг обнаружил, что он всего лишь квартирант, которому вот-вот укажут на дверь. И он сейчас опасен, как загнанный в угол трусливый зверёк.

Но на дворе стоял XVII век, и у нас были проблемы посерьёзнее истерик «эпатажного» атамана. Нам нужно было выжить, чтобы было кому встречать янычар.

— Ладно, бьратцы, — сказал я громко. — Представление окончено. Всем за работу. И ведь у нас ещё две бочки золы не просеяны. Помните?

Жизнь продолжалась. Под запахом уксуса и под прицелом тысячи турецких ружей, которые уже где-то там, далеко в степи, начинали свой марш к нашим стенам.

Глава 14

В управленческой практике есть понятие этической дилеммы. Это, например, когда ты, будучи руководителем отдела, должен принять решение, которое выгодно компании, но идет вразрез с твоими личными чувствами. Например, спасти карьеру сотрудника, который месяцами писал на тебя доносы, просто потому, что он единственный, кто держит в голове всю архитектуру корпоративной ИТ-инфраструктуры — сетевые схемы, права доступа, резервное копирование и накопленные временные решения, и его внезапный уход без передачи гарантированно обрушит работу отдела.

В реалиях XVII века никакой технической системы, на которой держится весь порядок, не существует, конечно. Но вот живая сила, даже такая гнилая, как мой заклятый «друг» Григорий, всё ещё числилась в условной балансовой ведомости гарнизона как актив.

Григорий держался долго. Он был, надо признать, жилистым гадом. Пока другие сгорали от обезвоживания за сутки, он, судя по всему, боролся с бактериями на чистой злости. Но биология — наука упрямая, она не признаёт ни авторитетов, ни интриг. Если ты пьёшь сомнительную сырую воду и не моешь руки, считая гигиену «бабьей прихотью», то финал предсказуем, как утреннее похмелье после шумной гулянки накануне.

Его притащили ко мне на третий день после «уксусного бунта», до обеда. Точнее, не притащили, а приволокли под руки двое из его же собутыльников — сами бледные, но ещё ходячие.

— Семён… — прохрипел один из них, отводя глаза. — Тут это… Григорию худо совсем. Понимаем, но… Всё-таки наш, казак как-никак.

Они бросили его на лавку у входа в мою «приёмную» под открытым небом, где стояли чаны с дезинфекцией.

Григорий выглядел жалко. Его лицо, и без того бывалое после моих кулаков, теперь напоминало маску смерти: заострившийся нос, ввалившиеся щеки, серая, пергаментная кожа. Губы потрескались и покрылись коркой. От него разило так, что даже привычный ко всему Прохор, стоявший рядом и помешивающий щелок, брезгливо сморщился. Штаны «стратега» и «борца за традиции» были мокрыми и грязными насквозь. Дизентерия унижает человека, превращая его в текущее, бесконтрольное тело, лишенное достоинства.

Я подошел к нему, вытирая руки о тряпку, пропитанную уксусом.

Григорий с трудом разлепил глаза. В них не было мольбы, но плескалась дикая, животная ненависть пополам со стыдом. Он ненавидел меня сейчас больше, чем когда-либо. Ненавидел за то, что я стою над ним — здоровый, чистый, власть имеющий. А он валяется в собственной дряни у моих ног.

— Ну что, «борец с колдовством»? — спросил я тихо, глядя на него сверху вниз. — Прижало?

Григорий попытался что-то ответить, но из горла вырвался только сухой хрип. Он дернулся, пытаясь приподняться, но силы оставили его.

— Не… трожь… — прошипел он еле слышно в ответ на мою проверку его пульса и лба. — Сдохну… но не от твоих рук…

— Сдохнешь, — согласился я равнодушно. — Обязательно сдохнешь. Через полдня, судя по обезвоживанию, температуре и пульсу. Сердце встанет, и привет. Орловскому будет о чем написать в отчете: «Потеря бойца по причине собственной дурости».

Я повернулся к Прохору.

— Готовь микстуру. Двойную порцию коры и соли.

— Не буду… — Григорий сжал зубы, мотая головой. — Отравишь…

Это было даже забавно. Человек, стоящий одной ногой в могиле, все еще делает вид, что у него есть выбор.

— Слушай меня, Гриша, — я присел перед ним на корточки, не обращая внимания на вонь. Хотя… нет, обращая. Но не это сейчас было главное. — Если бы я хотел тебя убить, я бы просто прошел мимо. Ты сейчас не боец. Ты — куча грязного белья. Мне даже мараться не надо. Но вот беда: ты — казак. А у нас тут каждый человек на счету. Мне каждый ствол нужен на стене, даже если этот ствол кривой и ржавый.

Я схватил его за подбородок — крепко, пальцами — и повернул лицо к свету. А затем молвил с философским видом Платона:

— Так что у тебя выбор простой. Либо ты сейчас принимаешь мою помощь, выживаешь и потом — делай, что хочешь. Либо ты тихо умираешь здесь, в своей луже испражнений, как шелудивый пес. Решай.

В его глазу мелькнуло что-то… это было не смирение. Это был холодный расчёт. Он хотел жить. Жить, чтобы мстить. Жить, чтобы видеть мой крах. И ради этого он был готов пройти через унижение спасением.