Столичный доктор. 1-8 - Алексей Викторович Вязовский

— Подумай, какой путь обычно лекарство проходит? Сначала испытывают на нищих. И только после этого, завернутые в красивую упаковку, они попадают чистой публике. А у нас — наоборот. Почти без испытаний, наобум мы сейчас будем выверять дозировку и длительность лечения на самых богатых.

* * *

Сборы в поездку в составе свиты великой княгини — совсем не то, к чему привык обычный человек. Нужен инструктаж. Поручили дело знакомому мне Фоме Аникеевичу, дворецкому. Где он нашел инструктора, даже знать не хочу. Явно из стратегического резерва. Ко мне прикрепили какого-то мелкого клерка, не то библиотекаря, не то спеца по этикету, не знаю, кем он числился. Он явно застал коронацию Павла Петровича. А может, и его батюшки, императора Петра Федоровича, который после скончался от геморроидальных колик, что бы это ни значило. Внешне он напоминал ожившую мумию: на черепе, обтянутом кожей, густо покрытой пигментными пятнами, не осталось никакой мимики. К тому же рот у него не закрывался, являя всем желающим зрелище зубных протезов, выполненных из слоновой кости с резиновой основой. Очевидно, тучные годы моего наставника, Аркадия Фомича Зеленова, прошли давно, и протезики явно износились, а потому постоянно выпадали, нагло вылетая изо рта. Хотя зубоносца это вовсе не смущало, он устанавливал их на место и продолжал выедать мне головной мозг.

Дикция у деда была — легендарное причмокивание Леонида Ильича нервно курило в сторонке. Короче, я страдал. Все четыре раза. Наивно подумав, что дело можно решить путем мелкой коррупции, я сунул ему пятьдесят рублей. Денежка исчезла в ту самую секунду, как попала в поле зрения деятеля, но он почему-то подумал, что это оплата более подробных объяснений. И когда Аркадий Фомич решил протез верхней челюсти заглотнуть, я даже засомневался, стоит ли что-либо предпринимать. Спасло препода осознание мною факта, что следующий начнет всё сначала.

Зато я узнал всю правду про поклоны, обращения, темы разговоров, категорические запреты и несомненные обязанности. Думаю, знания эти проистекали из времен настолько древних, что никто и не помнит уже. Спрашивать что бы то ни было оказалось глупой затеей — во время излияния света истины у препода возникала избирательная глухота. Слышал он только то, что ему было надо. Всю эту ерунду я должен был записывать и показывать конспект, так что развлечь себя рисованием дамских силуэтов или изобретением сложных геометрических узоров не получалось.

Но я стойко перенес всю эту хрень. Запоминать ничего не собирался, здраво рассудив, что коль скоро мои попытки сыграть в этикет до сей поры скандала не вызвали, так нечего чинить то, что и так работает.

* * *

Осталось дело за малым — собраться. Как хорошо, когда ты богатей, у которого есть слуги, которым можно делегировать… Так что сборы мои свелись в основном к инструкциям из серии «едем на две недели». Кузьму мне разрешили взять с собой, поэтому запоминать, где там что лежит и в каких количествах, смысла не было. Вот грозила бы мне участь быть обслуживаемым принимающей стороной, то задумался. Приставленный лакей может потянуть всё что угодно. Плавали, знаем. А Кузьма падок исключительно на спиртное, а в поездках и от того отказывается, разве что на ночь немного, чтобы кошмары не снились.

Сам Кузьма, которого кухарка не то со страху, не то в шутку назвала господином Невстроевым, был подстрижен и одет в новую одежду. Никаких портных, готовое платье с подгонкой по фигуре в присутствии заказчика. Теперь у меня сильно помолодевший и местами симпатичный слуга. А что, я вам личный медик, или погулять вышел? У меня тоже всё должно быть красиво и солидно.

За сборами пришел понаблюдать Жиган. После приснопамятного пожара я его не видел, поэтому пропустил, когда он подстриг волосы и бороду. Сейчас он напоминал не разбойника с большой дороги, а бывшего военного (шрам же), который служит приказчиком. Не так страшно, на первый взгляд, но пугал он народ не космами и взъерошенной бородой под глаза. Одежду вот не поменял, но надеюсь, это он исправит к моему возвращению. Ведь к рекомендации насчет парикмахера он прислушался.

Хитрованец стоял на пороге долго, я даже успел привыкнуть к вздохам, которые он издавал время от времени. Но не торопил. Раз пришел, пусть сам решает, когда говорить.

— Вот, Евгений Александрович, раз едете в дальние края, надо вам в дорогу… Народ там всякий, говорят, и злой случается. Неспокойно. Так что от меня. От всего сердца, так сказать.

Он подошел, поставил на пол сидор, который, оказывается, держал в руках незамеченным, и достал подарок. Первой показалась деревянная коробка. Жиган открыл ее передо мной. Надписи на буржуинском «Смит энд Вессон», ну и сам аппарат. Красивый, собака. Вороненый, с матовым блеском, блямбой с красивым вензелем на рукоятке. Покажите мне представителя мужского пола, который, увидев такое, не возьмет игрушку в руки? Даже будь он трижды пацифист? И я не отказался. Тяжелый, собака, как бы не килограмм. И это без патронов.

— Сорок четвертый калибр, значит, самовзвод. Надо вот тут…

— Я знаю, — оборвал я его. — Сколько потратил?

— Подарок, сказал же. Обидеть хотите? Вы мне жалованье платите, на всем готовом тут у вас. Могу себе позволить, — с гордостью сообщил он. — Так, тут всякие прилады для чистки, книжечка по уходу, значит. И вот еще патроны, десять пачек… — Он начал выкладывать на стол одну за другой глухо стучащие о дерево картонные коробки.

— Куда мне сколько? На войну собираюсь, что ли? Ну, отстреляем сейчас для пробы… Кстати, где?

— Так в подвале, — сразу предложил Жиган. — Там в это время и нет никого.

Глава 6

Поезд двигался с завидной скоростью, заметно опережая черепах, но уступая при этом бегущей курице. Сам видел, так что не преувеличение. На каких-то участках разгонялся посильнее, но все равно немного подбешивало. Особенно поначалу.

Ехали мы довольно скромно. Не инкогнито, но и без лишней суеты. По крайней мере встреч с населением во время стоянок не предвиделось. И хлеб-соль Лизе не вручали. Так что поездка была сугубо неофициальной. Сама великая княгиня занимала салон-вагон. Не одна, вместе с племянниками, детьми великого князя Павла Александровича.

Девочке Маше — лет пять, наверное, мальчику Диме и того меньше. Насколько я смог выяснить, единственный язык, который знали эти милые крошки, был английским. Как я ни старался, но заметить в этом симпатичном пацане внешние признаки