Опоздавшие к лету - Андрей Геннадьевич Лазарчук

– Алло? – спросил доктор.

– Доктор, опять я, – сказал Андрис.

– Нашли? – задохнувшись, спросил доктор.

– Нет, – сказал Андрис. – Нет еще. Найдем. Тут – другое… Я хочу попросить вас вот о чем: не могли бы вы сейчас воспроизвести противонаркотическую запись?

– По телефону? – удивился доктор.

– По телефону.

– Но… впрочем, ладно. Сейчас.

Шаги, металл – замок? – опять шаги, шуршание, непонятные звуки… мелодия; шуршание – доктор взял со стола трубку – мелодия зазвучала громче и отчетливее. Да – та самая – тревожная, с глубокими, пробивающими стены, ударами огромного барабана… та самая, звучавшая на мосту из плееров шептавшейся парочки, та самая, под которую шло действо откатников…

– Спасибо, доктор! – крикнул Андрис в трубку. – Достаточно!

Шорох – и тишина. Потом – голос доктора:

– Господин Ольвик… видите ли… я не хотел говорить, но, понимаете… если вам поможет?

– Слушаю, – сказал Андрис.

– Дело в том, что у Радулеску была любовница, совсем девочка… лет шестнадцать. Я видел ее сегодня в компании молодых людей…

– Вы знаете, как ее зовут?

– Да, Сандра Шиманович. Живет на улице Загородной, семь, квартира тоже семь. Или жила… это он снял ей…

– Понятно. Спасибо, доктор. А откуда?..

– Дело в том, что она ушла к Радулеску от меня, – сказал доктор и повесил трубку.

«Так, – подумал Андрис. – Проклятые наркоманы… была какая-то мысль, и я ее забыл… кому-то позвонить?..»

– Запиши, – сказал он Присяжни. – Сандра Шиманович, Загородная, семь – семь. Та самая любовница Радулеску.

– Дай сюда телефон, – сказал Присяжни.

– Сейчас, – сказал Андрис и набрал номер Марины. Марина была дома.

– Здравствуйте, – сказала Марина. – Не вы звонили мне полчаса назад?

– Нет, – сказал Андрис. – Могу я вас увидеть сегодня?

– Да, конечно. Хоть сейчас.

– Это по делу.

– Не сомневаюсь. Кстати, я поразмышляла над вашей идеей…

– Где встретимся?

– Приезжайте домой. Никуда не хочу идти.

– Через десять минут выхожу.

– Я сделаю кофе.

Андрис дал отбой и подвинул телефон Присяжни. Тот свирепо взглянул на Андриса и принялся тыкать толстым пальцем в кнопки, что-то ворча под нос.

– Жорж! – заорал он. – Жорж, ты? Очень быстро: полный контроль над Сандрой Шиманович, Загородная, семь – семь. Это по делу Радулеску – передай Бурдману. Дальше – группу Курта отправь в отель «Палас», в холл – возможно покушение на сейф. Пусть захватят противогазы, там болтался «Смуглый Джек». Дальше: курсантов к шести часам собрать в городском управлении, сержантов и офицеров, которые по домам, – тоже туда. До кого сможешь дотянуться. Дальше: после семи всех полосатых, которые будут болтаться в городе, – задерживать. Под самыми идиотскими предлогами. Да, Жорж, да! На три часа, все по закону. И созвонись с дежурным прокурором, нам может понадобиться пролонгация задержания. Пока все. Через сорок минут встречайте меня у почтамта. Если не появлюсь, все руководство переходит к Бурдману. Я сказал: к Бурдману! Никаких Петерсонов! Все. Работай.

– Чего ты? – спросил Андрис.

– А… – с отвращением махнул рукой Присяжни. – Сегодня похороны тех шести… Ну, и – сам понимаешь…

– А чего ты забыл на почтамте?

– Вот, кроме тебя, у меня других забот нет, – сказал Присяжни.

– Отчего же, – сказал Андрис.

– Там все очень деликатно, – сказал Присяжни. – Надо одному. Ты мне не помощник.

– Рискуешь, – сказал Андрис.

– Да, наверное, – согласился Присяжни. Вдруг его взорвало: – Шесть покойников, шесть! И что – все на одном обоссанце? Вот тебе! – он сделал непристойный жест. – Они у меня раскроются… задергаются и раскроются…

– Рискуешь, – повторил Андрис.

– А ля гер ком а ля гер, – сказал Присяжни. – Что делать… В общем, ищи меня, если понадоблюсь, в управлении. Пока. Успехов, – сказал он со странным выражением и странно усмехнулся – не усмешка, а болезненная гримаса, – хотел, кажется, еще что-то сказать, но передумал, повернулся и быстро ушел.

Андрис с минуту сидел неподвижно. Все было правильно – но как-то не так… не так, как надо… Вновь, как надоевшая мелодия, вернулось чувство уже совершившейся неудачи, поражения… «Черт побери, – подумал Андрис, – ну что со мной такое? Давай так: я прав, и кристальдовцы действительно решили превратить Платибор в маленький Эльвер, в зону, свободную от наркотиков… подложили Хаммунсену девочку Сандру, что-то не получилось, Сандра перебралась к Радулеску, выманила у него записи, переписала их, и стали потом записи тиражировать и распространять… Хаммунсен говорит, что это дает легкий наркотический эффект, так что успех новой музыке был обеспечен… Все? Точка? А – дальше-то что? Получим, допустим, подтверждение деталей… ну, и что? Ничего не понимаю. Ладно. Все доступно проверке, доступно исследованиям… Начнем, пожалуй».

Он вынул из кармана записку Тони: «Дядюшка, все нормально, много интересного. Встретимся в девять вечера в „Балагане“, см. схему (кроки нескольких кварталов, стрелка от квадратика „Палас“ к кружку „Балаган“), если почему-то не приду, ждите звонка утром. Тони», – перечитал, поморщился. Проверил рукой щетину, не понравилось – быстро побрился. Посмотрел на себя в зеркало – внимательно и пристрастно, – подумал: странно все… – и, засекретив замок, стал быстро спускаться по лестнице.

Косые полосы цвета остывающего металла лежали на потолке и, ломаясь, перетекали на стену. «Завтра будет ветер», – сказала Марина, не оборачиваясь. Она стояла на коленях спиной к нему и смотрела в окно, приподняв край жалюзи. Такая заря… Волосы ее горели в пролетающем свете, и тонкая огненная черта, рисуя контур щеки, шеи и плеча, делила лилово-розовое зоревое небо за окном – и темно-гибкую, вкрадчивую глубину ее тела. «Где мы?» – молча спросил Андрис, и по комнате, как пойманная пуля, заметалось рикошетом: где мы? – где мы? – где мы? – где мы… Ни о чем нельзя было спрашивать – чтобы не рухнули стены. Внизу, и вверху, и по сторонам была нестрашная теплая пустота, и посреди пустоты висел крошечный бумажный кубик, и в окно кубика светило заходящее солнце, и ничего не было вокруг – ничего – не было – ничего… С шелестом, будто падают листья, Марина скользнула к нему – грудь и щека – тихо, тихо, никого нет, никого в мире больше нет, мы одни, нас занесло куда-то, и мы одни, одни – глаза на пол-лица, темные, как восторг и смерть, и тонкие сухие пальцы: слышишь? Прикосновение к щеке, к губам: ты слышишь? Да, это я – миллион лет назад. Огонь и вода, земля и воздух, и вновь огонь – текучий, гибкий, живой – никого нет больше, это как жажда, понимаешь, да, конечно, да, милый, как жажда – здесь, и здесь, и здесь – ты? – да, это я, всегда только