Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Остался всего один человек перед ним. Феликс полез в карман — привычное, спасительное движение. Телефон — пустая, холодная скорлупа. Бумажник. Права. Пусто. Ни одного талона. Ни копейки. Ни бумажки. Только холод и дрожь в пальцах.

— Следующий! — бросила продавщица.

Он подошёл. Рядом на прилавке лежали три буханки. Они дымились. Он смотрел на них, как на спасательный круг.

— Мне… пожалуйста… хлеб.

Женщина подняла взгляд. Она долго смотрела на него.

— Карточки?

— Я… — он сглотнул. — У меня их… не взял. Потерял. Я заплачу. Деньги...

Он достал бумажник, дрожащими пальцами развернул его, будто до последнего не веря, что там что-то есть. Купюры глянули в тусклом свете: яркие, свежие, будто только что из банка. Тысячи. Новые, чистые. Мосты через реку, прозрачные вставки — всё это выглядело здесь как диковина, как игрушка, нелепая и неуместная в тяжёлом, затхлом воздухе булочной.

В руке они были чужими. Слишком яркие, слишком живые для этого мира, где всё выцвело и стерлось до серого. Он смотрел на них, не веря, будто отмахиваясь от скупого понимания. Потом взгляд выхватил детали — водяные знаки, глянцевые полосы. Не нужно было ничего объяснять. Всё стало предельно ясно. Слишком поздно.

— Ты что, совсем с ума спятил? — рявкнула продавщица. — Это что за бумага?

— Это… деньги. Рубли.

— Какие, к чёрту, рубли? Это что, издевательство?

Она схватила бумажник, пролистала, затем швырнула обратно.

— Вон отсюда!

— Подождите, — он поднял руки. — Я могу… чем-то помочь. Работаю врачом, стоматологом. Я могу...

— СТОМАТОЛОГОМ?! — продавщица уже почти кричала. — Ты мне что, зубы свои будешь за хлеб лечить?!

Очередь шевельнулась. Кто-то вслух усмехнулся. Кто-то толкнул другого локтем.

— Посмотри, посмотри, во врачишку заделался…

— А ты погляди, в чём он… — пробормотал кто-то. — Кроссовки у него, смотри, какие.

— Да это немец, небось… шпион! — сказала женщина сзади. — Я таких по войне помню — те тоже, в цветном всё…

— Ты что, больной? — продавщица снова ударила рукой по прилавку. — Без карточек — вон! Пока милицию не позвала!

Феликс отступил. В голове звенело. Щёки горели.

— Я... я не хотел...

— ВОН!

Он повернулся и пошёл, едва не поскользнувшись в грязи у дверей.

За спиной слышались уже громкие голоса:

— Ага, сейчас таких по улицам — пруд пруди…

— Странный он какой-то. И говорит не так…

— Я бы на его месте давно в НКВД пошёл… Такие фокусы тут не пройдут…

Он вывалился на улицу — как выдыхают пар из тесной печи. Холод ударил в лицо, прошиб до костей, обжёг лёгкие. В тот же миг согнулся пополам, ухватившись ладонями за обшарпанную стену. Кожа на пальцах тут же стала ледяной, стёрлась о шершавую, сырую штукатурку.

Желудок сжался в тугой, острый узел, будто внутри кто-то с силой выкрутил его. Руки предательски дрожали, ногти впивались в ладони. Феликс стоял, уставившись в серую стену, и чувствовал, как глаза наполняются тяжёлыми, жгучими слезами. Сдержался — стиснул зубы, прокусил губу, сглотнул этот комок боли.

— Я не могу… — глухо, шепотом, почти беззвучно. Внутри всё вибрировало. — Я не смогу тут выжить…

Глава 3

Он шёл быстро, почти вприпрыжку, не разбирая дороги, будто за ним по пятам гнался холод. Воздух был густой, хрустящий, с металлической примесью — пахло снегом, выхлопами, чем-то кислым и старым. Он жался к стенам, пряча подбородок в воротник, руками крепко сжимал края куртки, чтобы хоть немного согреться, но пальцы внутри карманов скрючились, замёрзли, будто вырезанные из чужого льда. Костяшки побелели, он даже не сразу заметил, что почти не чувствует кистей — только глухую, занозистую боль.

Живот ныл — не просто напоминая о себе, а словно жаловался, выкручивал изнутри, делая каждое движение чуть невыносимым. Пустота внутри мешалась с обидой и стыдом, разливаясь мутным озером, — он не хотел, чтобы кто-то видел его сейчас. Каждый взгляд прохожего казался острым, подозрительным, настороженным, будто на лбу у него было написано: чужой.

Вокруг люди, будто тени — проходили мимо, не замечая друг друга. Сапоги громко шлёпали по жиже, грязь летела брызгами, оставляя пятна на штанах и подоле куртки. Где-то совсем рядом кто-то выругался, голос был хриплый, злой, мгновенно растворился в снежной мути. Кто-то другой стучал костылём — ритмично, как метроном, каждый удар отдавался в уши глухим эхом. Запах — смесь мокрой шерсти, дешёвого табака, хлебных корок, прогорклого масла.

Рядом с Феликсом вдруг метнулась маленькая фигурка — мальчишка лет семи, неуклюжий, в огромных, слишком больших для него валенках. Он прошмыгнул, чуть задел Феликса плечом, обернулся, уставился снизу вверх, не моргая, глаза блестели любопытством. Потом мальчик громко, на весь двор, — не стесняясь ни людей, ни двора, — выпалил:

— Мам, у дяди куртка как в кино!

Мать — плотная женщина в затёртом пальто — одёрнула его за рукав, но не сказала ни слова, только быстро потащила дальше, оставляя за собой едва заметный след на снегу. Мальчик обернулся ещё раз, улыбнулся — не насмешливо, а по-детски открыто — и растворился в потоке людей.

Феликс вдруг почувствовал, как этот случайный взгляд мальчишки, неожиданная улыбка, будто на секунду прорезали в сером мире крошечное окно. Он остановился, оглянулся, ловя на ветру запах хлеба, гул голосов, шорох шагов — и вдруг понял, что всё вокруг, несмотря на чуждость, наполнено жизнью. Но его собственная дрожь, голод, сдавленный стыд — никуда не исчезли. В груди щемило. Он поспешил дальше, ещё быстрее, стараясь не оборачиваться, не задерживаться ни взглядом, ни мыслями.

Феликс почти инстинктивно вывернулся из людского потока, свернул в первый попавшийся переулок — узкий, сырой, где снег лежал толще и чище, а тени казались длиннее. Здесь, под глухими стенами, мир словно стихал, даже шаги отдавались глухо, будто бы чужие. Он замедлил шаг, стараясь не смотреть по сторонам, только глубоко втянул воздух, остро пахнущий цементом, холодом и мокрой бумагой. «Надо спрятаться. Передохнуть. Думать. Просто думать», — молотком стучало в висках. Здесь, в полутьме, среди сугробов и мусорных баков, можно было на минуту исчезнуть, раствориться, перестать быть мишенью для чужих взглядов, унять дрожь, привести мысли в порядок.

Но он не успел сделать и пары шагов. Позади, словно щелчок по нервам, раздалось: