Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Да ничего. Так, книжное слово. Отвыкну, — сказал Феликс, стараясь улыбнуться.

— Отвыкнешь… — повторил Василий. — А то я слыхал, от книжных слов тоже бывает плохо. Люди потом куда-то пропадают.

— Я никуда не собираюсь, — сказал Феликс.

— Это не тебе решать, — сказал Василий и шагнул назад. — Тут у нас, знаешь, как говорят: кто лишнее знает — долго не живёт.

Феликс молчал, глядя в пол. Лампочка над ними мигнула, и тень от белья качнулась прямо по лицу Василия, будто разрезав его надвое.

— Я просто хотел помочь, — сказал Феликс. — Я никому не мешаю.

— Пока не мешаешь, — ответил Василий. — Но гляди, доктор, тут лишние глаза не любят. А у тебя, по-моему, их слишком много.

Он отвернулся, направился к лестнице. На полпути остановился, не оборачиваясь, сказал негромко:

— И дверь ночью лучше запирай. Сквозняки тут злые.

Шаги его растаяли в коридоре, будто растворились в сквозняке — тишина легла вязкой волной, и даже лампочка наверху на мгновение перестала мигать. Феликс остался стоять, прижавшись к прохладной стене, чувствуя, как от неё тянет сыростью и старой краской. В воздухе всё ещё вилась тонкая полоска табачного дыма, медленно ползла по потолку, смешиваясь с запахом мыла и чего-то ещё неуловимо тревожного.

Он слушал — сердце стучало в груди медленно, отчётливо, словно отбивало какой-то свой ритм. Где-то скрипнула доска, за стеной хмыкнули, потом снова затихло. Всё вокруг казалось напряжённым, осторожным, как перед грозой. Феликс не сразу решился пошевелиться: пальцы сжались, ладонь вспотела.

Наконец он опустил руку, нащупал в глубоком кармане шероховатую бумагу — тот самый обрывок дневника, смятый, согнутый, тёплый от прикосновения. Бумага казалась живой, словно хранила в себе остатки чужих мыслей и запах чернил.

«Он что-то чувствует. Или знает. Надо спрятать по-другому».

Он тихо прошёл в комнату, стараясь не смотреть на пустое окно, и сразу же захлопнул за собой дверь. Слабый, глухой щелчок — как последний аккорд чего-то чужого, оставшегося за порогом. Феликс потянул стул, неловко скрипя ножками по дощатому полу, подставил его под ручку — надежда на слабую преграду, почти детская, как в давние ночи с дурными снами.

На столе догорала лампа, и свет её ходил ходуном, цепляясь за края книги, за сколотую кружку, за разбросанные записки. Казалось, лампа дрожит — нервно, исподтишка, будто и сама понимает, что ночь не обещает ничего хорошего. Где-то за стеной хлопнула дверь, послышались быстрые шаги, потом вода — шумно, безразлично — и снова всё затихло.

Комната сжалась до размеров островка, на котором остался только он и слабый желтоватый свет. Феликс медленно сел на узкую кровать, тонкие пружины под ним скрипнули. Он сгорбился, уткнулся лбом в ладони, обхватив голову, и в этом движении было столько усталости, будто он пытался спрятаться от звуков, от лампы, от мыслей, которые не давали покоя.

«Это не квартира. Это клетка. И теперь — я в ней под наблюдением».

Глава 13

Холод медленно просачивался в комнату — сперва незаметно, будто кто-то приоткрыл окно на щёлку. Воздух стал сырым, липким, стены будто приблизились, впуская в себя тёмные сгустки тени. Лампа на столе коптила, её неровное, жёлтое пламя трепетало от малейшего движения воздуха. По стенам метались тени — ломаные, вытянутые, плясали по облупленной штукатурке, иногда всползая на потолок, как странные фигуры.

Феликс лежал на кровати поверх одеяла, одежда скомкалась под ним, будто сам стал частью этого хрупкого беспорядка. Он смотрел в потолок — там шли узкие трещины, чёрные, похожие на пересохшие русла рек. От стены к стене бродил холодный свет, в нём прятались то ли сны, то ли старые воспоминания. Сквозь стены, словно издалека, доносился приглушённый кашель, чуть слышно хрустнул матрас у соседей, и снова тишина. Дом вздыхал, подрагивал, тихо жил своей отдельной, неясной жизнью.

Феликс перевернулся на бок, чувствуя, как ткань простыни холодит кожу. Натянул одеяло до подбородка, сжав его пальцами, но тепло не приходило. Сон не шёл. В голове ворочались чужие голоса, обрывки мыслей, всё то, что за день он старался забыть.

«Время таких забирает».

Фраза Марьи, как заноза под кожей, не отпускала. Она затаилась где-то глубоко, цеплялась за мысли — “время таких забирает”. Слова эти жгли, кололись, мешали дышать.

Он с силой зажмурил глаза, как будто мог выдавить из себя тревогу, и в тот же миг реальность провалилась, будто растворилась под пальцами, уступая место другому миру — странному, яркому, пронзительно ясному.

…Он идёт по Невскому, и шаги звучат по-другому, звонче, будто асфальт натянут на тугую струну. Но это не тот Невский, который он видел днём, и не тот, который хранился в воспоминаниях из тридцать восьмого года — мрачный, тусклый, полный тени и страха. Нет, этот проспект сияет электрическим светом, вывески стеклянные, переливаются, как ледяные гроздья. По мостовой скользят новые автобусы, они фыркают, огни у них острые, чужие.

Феликс останавливается перед витриной. За толстым стеклом отражается лицо — только оно не его. Мужчина в длинном, тяжёлом пальто, волосы коротко подстрижены, осанка прямая, взгляд чуть усталый, словно прожил на год-другой больше. Но черты знакомые, слишком: та же линия скул, тот же упрямый подбородок, только во взгляде — тень, будто от старой фотографии, выцветшей, запомнившей иные времена.

Он стоит, не двигаясь, пока вокруг мелькают люди — лица размыты, смазаны, словно на промокшей акварели, а отражение смотрит прямо, пристально, будто знает что-то, чего не помнят остальные.

— Кто ты? — спросил Феликс, но отражение улыбнулось — холодно, как рентгеновский снимок.

И город вокруг вдруг начал рассыпаться — асфальт превращался в утоптанный снег, вывески гасли, и на месте сверкающего Невского остался узкий, обледеневший переулок. Отражение всё ещё стояло в витрине, теперь уже пыльной и треснутой, и смотрело на него.

— Это круг, — сказал кто-то позади. — Круг замкнулся.

Он обернулся — и провалился в темноту.

Феликс вскрикнул, просыпаясь. Лампа всё ещё горела, но слабее, пламя вытянулось, копоть потемнела на стекле. Он сел, сжал голову руками.

— Чёрт… чёрт, — прошептал он. — Это сон. Просто сон.

И вдруг — звук, тонкий, отчётливый, будто вода капнула на стекло. Половица за дверью — короткий, осторожный скрип. Один шаг. Второй. Кто-то двигался в коридоре, не спеша, будто