Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Он отвернулся, уже выходя, но добавил, не оборачиваясь:

— Я, если что, всё слышу. Стены тонкие.

Дверь захлопнулась, оставив в тишине короткий, почти неслышный щелчок.

Феликс застыл, словно внезапно потерял дорогу. Воздух в комнате стал плотным, чуть влажным, как на берегу в ранние зори. Лампа на столе едва заметно потрескивала, огонёк её дрожал, будто боялся коснуться мрака за стеклом. Свет тонко разливался по обоям, выхватывал цветные пятна на полу, скользил по старой скатерти, ловил затертые страницы книги, открытой наугад.

Феликс осторожно присел на корточки. Его ладонь медленно легла на половицу. Доска была холодная, гладкая, на ней едва заметные трещины, словно тонкие жилки времени. От её поверхности веяло лёгким запахом лака и пыли. Он провёл пальцами по древесине, следя за каждым изгибом, будто читал невидимые письмена. Всё было аккуратно, ровно, точно в ожидании чего-то нового.

«Не ищи», — всплыло в голове.

Он погасил лампу, лёг, натянул одеяло до подбородка. Смотрел в потолок, где тени плясали в темноте, и думал: «Если это не совпадение, тогда кто я для них — человек, который здесь впервые, или тот, кто уже был?».

Глава 11

Кухня тонула в полумраке, всё пространство было забито мягкой, вязкой тенью, от которой лампа под потолком защищалась с натугой. Её свет трещал, плясал по стенам, отбрасывал странные углы и длинные пятна на полу. В углу дремала печка — глухо вздыхала, иногда вдруг выплёвывала искру, которая тут же исчезала где-то под табуретом. Тёплый, усталый свет почти не доходил до дальнего края комнаты — там оставались только намёки на формы, полутени, углы.

Марья Петровна сидела одна у стола, в потёртом халате, плечи её чуть опущены, как у человека, который умеет долго ждать. В руке ложка — она равномерно, медленно помешивала чай, не спеша, будто считала время по кругам на дне стакана. Рядом стояла банка с сушёной мятой — эти тонкие стебли и блеклые листочки выглядели, как маленькие сухие корабли. От банки тянуло запахом — горьковатым, резким, но почему-то успокаивающим, напоминающим то ли лето на даче, то ли аптеку, где всегда чуть прохладно и никто не спешит.

Феликс вошёл так тихо, что даже петли не скрипнули — шагнул на цыпочках, стараясь не задеть ничего взглядом. Воздух был густым, в нём стояла тревожная, чуть вязкая тишина, словно вся комната слушала, кто войдёт и зачем. Он остановился у самого порога, не решаясь пройти дальше, будто боялся нарушить ту хрупкую границу между покоем и остаточным светом. Каждый вдох здесь был осторожен, каждый шаг выверен — чтобы не вспугнуть даже лампу, спорящую с ночной тьмой.

— О, — сказала она, не оборачиваясь, — не спится тебе, Феликс?

— Нет, — ответил он, подходя ближе. — После… — он запнулся, не зная, стоит ли говорить, что после разговора с Василием. — После всего дня как-то… не идёт.

— Садись, — кивнула она. — Чай горячий ещё. Хотя какой там горячий, тепловатый уже.

Он сел напротив, обхватил кружку ладонями. Чай был почти холодный, но тепло металла приятно щекотало пальцы.

— Спасибо, — сказал он. — Не ожидал, что кто-то ещё не спит.

— Старые люди мало спят, — усмехнулась она. — Да и тишина ночью не такая уж тихая, верно? Всё слышно, как будто дом дышит.

— Да, — сказал Феликс. — Особенно эти шаги в коридоре… Иногда кажется, будто кто-то просто стоит за дверью.

Она посмотрела на него внимательно, но спокойно.

— Привыкнешь. Тут все так сначала говорят. Дом старый, с историей. В нём… много кто жил.

Он чуть подался вперёд.

— Вы давно здесь?

— С тридцать первого, — ответила она, наливая себе ещё чаю. — После больницы сюда перевелась. Тогда места давали быстро, если нужный человек. Я ведь медсестра была, операционная.

— В госпитале?

— Да не совсем. Тогда всё называлось как попало: то госпиталь, то институт. Доктора у нас были чудные. Один особенно. До сих пор помню. — Она сделала паузу, будто прислушиваясь к собственным воспоминаниям. — Не похож был ни на кого. Всё говорил странно, с какими-то терминами. Глаза — умные, но будто издалека смотрят.

Феликс почувствовал, как сжимается живот.

— Как его звали?

— Ой, фамилия сложная, я уж не вспомню точно. На "С" вроде. Серебров… Серебрянский, что ли? — сказала она, глядя прямо на него.

Он чуть не выронил кружку.

— Серебрянский? — переспросил, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы уверены?

— Да кто ж сейчас уверенно скажет, — усмехнулась она. — В тридцать четвёртом это было. Или в пятом. Всё слилось. Он недолго там пробыл. Исчез потом. Говорили — уехал. А потом, вроде, кто-то говорил — забрали.

— За что?

— А кто знает, за что тогда забирали, — ответила она, пожав плечами. — Но про него потом странное ходило. Будто он вещи какие-то видел… наперёд. Или во сне.

— Сны? — повторил Феликс тихо.

— Да. Всё про сны твердил. Записывал, вроде. Бумаги какие-то оставил. Один врач говорил, что он видел — как будто время не прямо идёт, а кругами. А другой сказал, что просто нервное расстройство. А потом, — она подняла глаза, — как отрезало. Ни бумаг, ни его. Только слухи.

Феликс молчал.

«Это не может быть совпадение. Нет. Это не просто фамилия. Это он. Или я. Или...».

— А вы его видели лично? — спросил он.

— Один раз, — кивнула она. — Я тогда ещё девчонка была, бегала за бинтами. Он шёл по коридору, не замечая никого. Глаза — будто сквозь стену. Потом остановился, посмотрел на меня и сказал: “Будь осторожна, время любит шутить”. А я подумала — дурак, наверно. А потом… — она вздохнула. — Потом часто вспоминала. Особенно когда людей начали забирать.

— И вы думаете… — начал Феликс, — он... знал?

— Думаю, — она сделала паузу, — он знал больше, чем стоило. Знаешь, Феликс, есть люди, которым нельзя слишком далеко заглядывать. У нас за это не благодарят.

— А что… с ним потом?

Марья улыбнулась, но без радости.

— Время таких забирает. Само. Даже если никто не приходит.

Феликс сжал кружку крепче.

— Забирает…

— Угу. Только след остаётся. Мелкий, как царапина. Кто заметит — тот не забудет.

Он смотрел на неё, не отводя взгляда.