Приключения принца Иоганна Мекленбургского - Иван Валерьевич Оченков

тыла стрельцам Анисима. У поляков не было никаких шансов – стрельцы стали наковальней, о которую рейтарский молот разбил их разрозненное сопротивление. Улизнуть никому не удалось, за исключением одного, лошадь которого была немного лучше прочих. Пока мои бывшие подчиненные, разозленные видом разоренной Москвы, рубили угодивших им в руки врагов, я погнал своего коня за убегавшим шляхтичем. Будь его лошадь в лучшей форме – он легко ушел бы от моего довольно тяжелого мерина, но бескормица сделала свое дело, и я понемногу его догнал.

Поняв, что уйти не удастся, шляхтич развернулся мне навстречу и, выхватив саблю, попытался атаковать. Ну уж дудки, рубиться со шляхтичами дураков нет, и я в ответ выхватил пистолет и разрядил его в своего противника. Расстояние плевое, я с такого не промахнусь даже пьяным, кремень исправно высекает искру, и поляк, не поняв еще, что умер, уронив на землю саблю, упал следом. Спешившись, я подошел к поверженному противнику. Точно убит, живые так неестественно не лежат. Сам виноват, нечего было хвататься за свою карабеллу, может, и пожил бы еще. Сабля, кстати, весьма недурна, как и прочее снаряжение. Ну, где черти Казимира носят? Я что, сам должен трупы раздевать, что ли, все же имперскому князю такое невместно. Хотя кому легко…

– Ну, чего ты возишься, раздевай давай ляха, – услышал я голос за спиной.

Медленно обернулся – и увидел, как за мною наблюдают два казака. Один лет тридцати, крепкий усач, держал меня на прицеле своего самопала и при этом паскудно улыбался. Другой почти мальчишка лет четырнадцати, вооружен только легким ятаганом в руке.

– Раздевай, раздевай, чего спишь, да складывай аккуратно, и свое можешь рядом положить, оно тебе уже не понадобится.

Вот же пропасть! Ну, какой черт понес меня за этим проклятым шляхтичем! Однако делать нечего, казак не шутит и еще застрелит, чего доброго, надо подчиняться и тянуть время – авось, мои сообразят, что герцога потеряли, туды их в качель.

Медленно обдираю покойника и складываю дорогое убранство рядом. Алчность заставила казака подвинуться ближе и внимательно рассматривать трофеи. Бдительности он, впрочем, не терял и держался настороженно.

– Дозволь, казак, нож вынуть, – попросил я его, – уж больно у ляха перстень на руке хорош, жаль бросать, а так не сниму.

– Перстень, говоришь, нет, давай я сам, а ты, Мишка, держи его на прицеле, – отозвался он и передал самопал мальчишке.

А вот это ошибка, потому что едва казак развернулся, в лицо ему полетела горсть земли, и следом кулак в зубы. Казачонок пытался что-то сделать, но между нами его старший товарищ, а я, добавив тому ногой в пах, сбил их обоих с ног и обезоружил выхваченной шпагой.

– А ты мастак драться, парень, – вновь услышал я за спиной.

Да что же это такое, donnerwetter![183] Тут что, казаки за каждым пригорком?

К нам незаметно подошли еще несколько казаков. Что обнадеживало, сабли их были в ножнах, а пистолеты за поясом, и смотрели они, в общем, не враждебно.

– Ты что же это, Семка, затеял? – строго спросил самый старший из них у корчащегося на земле усатого казака. – Князь Трубецкой и атаманы наши поехали с нижегородской ратью на переговоры, договариваться, как с ляшским отродьем способнее воевать вместях, а ты что творишь? Напал на их воинского человека, хотел у него добычу честно добытую отнять, да еще и джуру[184] на это неподобство подбил.

– Что-то он ругается на немецкий манер для нижегородского ратника, – пробурчал в ответ тот, кого назвали Семкой. – Ты бы, Лукьян, узнал сперва, а потом судил.

– И то верно, мил человек, – протянул Лукьян. – Ну-ка расскажи нам, откудова ты такой красивый взялся. Ляха ты с пистолета снял – вроде и не целился вовсе, я уж думал, что ты на сабле слаб и рубиться не захотел. А Семку с Мишкой чуть не голыми руками с ног посбивал.

– Я, казаче, и верно в немецкой земле урожден, а здесь случаем оказался и к ополчению пристал.

– А язык наш откуда ведаешь, да еще так, будто родной он тебе?

– То, станичники, долгая история.

– А мы не торопимся! – жестко проговорил Лукьян. – Садись, посидишь с хорошими людьми, потолкуешь, а там и поглядим, что ты за человек такой.

Я, внимательно посмотрев на старого казака, понял, что перечить себе дороже. Передо мной сидел матерый зверюга, которому что человека убить, что перекреститься, и то перекреститься, может, и тяжелее. Тем более что казаков, как оказалось, было куда больше, чем я увидел сначала.

– Садитесь, односумы, – пригласил старый казак своих товарищей, – посидим, послушаем, чего нам немец расскажет. Выпьем немного.

– Выпьешь, немец? – спросил меня со смешком один из них и протянул баклагу.

– Благодарствую, – не чинясь, ответил я и отхлебнул из протянутой мне тыквенной бутылки. Пойло было премерзким на вкус и довольно крепким, но я усилием воли заставил себя не поморщиться. – Спаси Христос, станичник, – поблагодарил я еще раз угостившего меня, – в глотке пересохло так, что и неможно. Ну, раз хотите меня послушать, станичники, то отчего бы и не рассказать. Не в некотором царстве, не в некотором государстве, а на тихом Дону жил да был казак.

– Ты, немец, ровно сказку рассказываешь! – усмехнулся Лукьян.

– Не любо – не слушай, а врать не мешай!

– Ладно, ладно, ври дальше.

– Так вот, казак тот был ничем особо не примечательным. Стрелы метал, на саблях рубился, да ведь на Дону таких умельцев и не перечесть. В походы ходил, зипуна добывал, но и этим в тех краях никого не удивить. Но случилось раз такое дело, что казак этот смог всех удивить. Были они в походе на стругах, пошарпали всю туретчину и, набрав богатую добычу, возвращались назад. Тут на них турецкие галеры и налетели. Оно, конечно, казаки не за печкой уродились, однако силы совсем неравными были – все же струг галере в чистом море не соперник. Вот и побили казаков турки, а кого выловили из моря, стали склонять принять их веру поганую. Но казаки не такой народ, чтобы на посулы их польститься, и все как один крепко стояли за веру Христову. Все, кроме одного, да, того самого, о ком я речь веду. Принял он их закон, да так рьяно, что все их молитвы еретические за неделю выучил, хоть муллой его назначай.

Казаки, слушая меня, помрачнели, но пока не перебивали, а я, отхлебнув еще раз, продолжал:

– После этого басурмане его в надсмотрщики определили и, надо сказать, угадали, поскольку к товарищам своим бывшим