Отсюда и до победы! - Василий Обломов

— Что предлагаешь?

— Уйти в леса. Здесь, — я кивнул в сторону севера, — Налибокская пуща. Большая, густая, немцы туда не пойдут — нет смысла, дорог нет, ресурсов нет. Встать там лагерем, осмотреться. Собрать информацию — где фронт, где проходы. И потом — либо выходить, либо действовать на месте.

Капустин смотрел на меня.

— Действовать на месте — это как?

— Партизанить, — сказал я прямо.

Он молчал долго. Внизу прошла ещё одна немецкая колонна — бронетранспортёры, пехота в кузовах, флаги на антеннах. Флаги были чужие, и от этого всё остальное тоже становилось чужим — небо, лес, дорога.

— Это не наш приказ, — сказал наконец Капустин.

— Наш приказ был — добраться до Гродно, — сказал я. — Гродно у них уже в первый день. Потом — соединиться с частями. Частей в радиусе ста километров нет. Приказ выполнить невозможно. Значит, действуем по обстановке.

— По обстановке, — повторил он тихо.

— По обстановке.

Он смотрел на колонну ещё минуту. Потом встал — осторожно, не поднимая головы над гребнем холма.

— Хорошо, — сказал он. — Идём в пущу.

Мы повернули на север в полдень.

Настроение в роте изменилось. Первые дни люди шли с ощущением временности — вот выйдем к своим, и всё станет понятно, и кто-то большой и умный скажет, что делать. Теперь это ощущение испарилось. Никто не сказал вслух — но все почувствовали: своих нет. Мы одни.

Это по-разному действует на людей.

Харченко — тот, что нёс пулемёт, — стал молчаливее обычного, что при его природной немногословности было уже почти полным молчанием. Он шёл, смотрел под ноги, делал своё. Это был хороший знак — человек, который уходит в себя и продолжает идти, справляется.

Двое других — Фомин и Скляров, молодые, из одного призыва, они держались вместе с самого начала, — стали тревожными. Переговаривались шёпотом, оглядывались. Я видел, как Фомин несколько раз останавливался и смотрел назад, на запад, — как будто ждал, что там появится что-то, что объяснит происходящее.

Ничего не появлялось.

Петров Коля шёл за мной, как привык. Молча, дистанция метра три. Ухо зажило почти полностью — только слегка розовело на краю раковины. Он нёс свою трёхлинейку правильно — я исправил его хват ещё на второй день, он запомнил.

— Ларин, — сказал он тихо на очередном подъёме.

— Что.

— Мы правильно делаем?

— Что именно?

— Ну — в лес. Не на восток.

— На восток нельзя, — сказал я.

— Я понимаю. Но в лесу мы будем как — прятаться?

— Сначала — осмотреться. Потом — работать.

— Как работать?

— Не давать немцам спокойно ехать по дорогам, — сказал я.

Он думал секунду.

— Это партизаны.

— Это называется по-разному, — сказал я. — Но суть — да.

Он шёл и молчал.

— Мой отец говорил, что партизаны в Гражданскую — это бандиты, — сказал он наконец. — Что нормальный человек воюет в армии.

— Твой отец воевал в Гражданскую?

— Воевал. В Красной армии.

— Тогда скажи ему при случае: нормальный человек воюет там, где может, — сказал я. — Армии сейчас нет — значит, воюем так.

Петров думал ещё.

— Ладно, — сказал он. — Я понял.

Налибокская пуща встретила нас на следующее утро.

Я видел пущу раньше — не эту, не в сорок первом, но большой старый лес я знал. Пуща была другая. Она была живой в том смысле, в котором живым бывает только то, что росло здесь сотни лет и не спрашивало разрешения. Дубы в три обхвата, ели выше колокольни, папоротник по пояс. Сырость и полумрак даже в полдень. Птицы, которых я не знал по голосам. Запах мха и прелой хвои и ещё чего-то древнего.

Мы вошли в лес — и немецкий мир снаружи как будто закрылся за нами. Не исчез — просто отодвинулся. Стал менее реальным, чем этот лес.

Я выбирал место для лагеря тщательно.

Нужна была вода рядом — не больше пятисот метров, иначе каждый поход к ручью это риск. Нужен обзор с одной стороны и укрытие с трёх. Нужен запасной выход — минимум один путь отступления, который не пересекается с путём входа. Нужна сухая земля — в пуще это редкость, но есть.

Нашёл через два часа поиска.

Небольшой холм, плоская вершина, с трёх сторон густой ельник, с четвёртой — пологий склон к ручью, метров триста. Обзор с вершины холма — видно метров на двести в сторону склона. Запасной выход — через ельник, там дальше просека, по просеке можно быстро уйти на север.

Идеально — насколько вообще бывает идеально в таких обстоятельствах.

Капустин обошёл периметр вместе со мной, посмотрел, кивнул.

— Здесь, — сказал он.

— Здесь.

Мы встали лагерем.

Первые два дня в лагере я использовал для двух вещей: разведки и учёбы.

Разведка — это я и Огурцов, иногда ещё кто-то третий. Мы ходили по кругу, наносили карту местности на тот листок, который я выпросил у Капустина. Дороги, тропы, броды, деревни. Деревень в радиусе десяти километров было четыре — все маленькие, все пока без немецкого гарнизона. Это могло измениться, но пока — хорошо.

Учёба была другое.

Я собрал своё отделение — восемь человек, которых Капустин приписал ко мне после объявления звания — и начал. Не с речей, не с устава. С конкретного.

Первое занятие: как правильно лечь под огнём.

Звучит как очевидность. Но очевидность в том, что большинство людей под огнём делают две вещи: или замирают стоя, или падают вперёд на руки. Первое — это смерть. Второе — это руки переломаны и голова поднята. Нужно — боком, перекатом, ниже рельефа, оружие не бросать.

Я показал. Потом попросил повторить. Потом снова. Потом снова.

Петров Коля схватил сразу — у него была природная координация, тело слушалось хорошо. Огурцов делал правильно, но медленно — он думал перед каждым движением, это нужно было убирать. Харченко с пулемётом — отдельная история: с такой тяжестью нельзя перекатываться, у него своя техника, я разбирал с ним отдельно.

Двое из отделения — Лытвин и Боков — давались с трудом. Не потому что плохие солдаты. Просто у них было то, что я мысленно называл «гражданское тело» — они до армии не делали ничего, что требовало быстрого контроля собственных движений. Их надо было дольше.

Занимались час. Потом я отпустил остальных и оставил Лытвина и Бокова ещё на полчаса.

Капустин наблюдал издали. Не вмешивался.

Потом подошёл.

— Где ты этому учился? — спросил он.

— В смысле — учить?

— В смысле — всему. Тому, чему учишь их.

Я подумал.

— Сам учился, — сказал