Отсюда и до победы! - Василий Обломов

Меллер сказал: их полк идёт на Бобруйск. Штаб дивизии — в Барановичах. Русских в лесах много — дивизия получила приказ не входить в леса без бронетехники. Зачистку планируют позже, когда фронт стабилизируется.

Позже — это хорошо. Значит, у нас есть время.

Я записал в тетрадь. Отдал Капустину.

Он читал молча. Потом поднял взгляд.

— Что с ними делаем?

— Пока держим, — сказал я. — Раненый — лечим, иначе смысл брать живыми теряется. Когда поправится — можно отпустить. С условием.

— С каким условием?

— Что они уйдут в западную сторону и не будут сообщать о нашем местоположении. Обеспечить это нельзя, конечно. Но они поймут: если придут сюда с ротой — мы уйдём, а они останутся объяснять командованию, как попали в плен и что рассказали.

— Это называется отпустить под честное слово, — сказал Капустин.

— Примерно, — сказал я.

— Ты веришь в честное слово немцев?

— Не особо, — сказал я честно. — Но других вариантов нет, которые мне нравятся больше.

Он думал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Пока держим.

Я вышел из-под ели, где мы сидели с Капустиным. Лагерь жил вечерней жизнью — люди ели, кто-то чинил обувь, кто-то чистил оружие. Харченко разобрал пулемёт и смазывал по частям, аккуратно, как механик со стажем.

Я остановился, смотрел на всё это.

Восемь дней назад я лёг на даче в Раменском и взялся за провод. Восемь дней назад у меня был гнилой забор и пенсия.

Сейчас — сорок восемь человек, два трофейных грузовика на дне нашего счёта, семь ящиков своих патронов, медикаменты, еда. И лес — большой, густой, не немецкий.

Ещё не наш — но уже не немецкий.

Я лёг у корня большого дуба, закрыл глаза.

Где-то в кронах ветер трогал ветки — тихо, методично. Лес разговаривал сам с собой на своём языке, которому миллион лет.

Я слушал.

Глава 9

Политрук появился на девятый день.

Мы его не ждали — он просто вышел из леса с востока, один, в форме, с пистолетом на боку и планшетом через плечо. Часовой — Боков — его остановил, позвал Капустина. Я был рядом, слышал.

— Политрук Зуев, — сказал он. — Третий батальон, сто двенадцатый стрелковый полк. Ищу штаб полка.

— Штаба нет, — сказал Капустин.

— Как нет?

— Так. Рассеян. Мы сами ищем своих уже девять дней.

Зуев смотрел на Капустина, потом на меня, потом на лагерь за нашими спинами. Смотрел долго — с тем выражением, с которым люди смотрят на то, что не укладывается в ожидаемую картину.

— Сколько человек? — спросил он.

— Сорок восемь, — сказал Капустин.

— Командование?

— Я, — сказал Капустин.

— Партийная работа?

— Её нет, — сказал Капустин ровно. — Политрука у нас не было.

Зуев выпрямился. Это был молодой человек — лет двадцати четырёх, не больше. Среднего роста, правильное лицо, тёмные волосы, аккуратно причёсанные даже после того, как он шёл лесом неизвестно сколько. В глазах — что-то горящее, то, что я мысленно назвал огнём убеждённости. Не фанатизм — просто очень крепкая вера в то, во что верит. Такие люди бывают опасны, когда их вера сталкивается с реальностью.

Но они же бывают очень нужны — когда реальность совпадает с верой. Тогда это сила, а не слабость.

— Теперь политрук есть, — сказал он.

За ужином — мы ели трофейные консервы, разогретые на небольшом огне, — Зуев сидел рядом с Капустиным и задавал вопросы. Методично, по списку — чувствовалось, что список у него в голове готовый. Боевой состав, вооружение, дисциплина, политико-моральное состояние личного состава.

Капустин отвечал коротко.

Я ел и слушал, не вмешиваясь.

На вопрос о политико-моральном состоянии Капустин сказал: «Нормальное. Люди воюют.» Зуев записал что-то в блокнот.

Потом он спросил:

— Кто командует разведкой?

— Ефрейтор Ларин, — сказал Капустин и кивнул в мою сторону.

Зуев повернулся ко мне. Посмотрел — изучающе, как смотрят люди, которые профессионально оценивают других людей.

— Ларин? — сказал он.

— Да.

— Ефрейтор?

— Так точно.

— Давно служите?

— С апреля, — сказал я.

— Образование?

— Семь классов.

Он смотрел на меня ещё секунду.

— И вы командуете разведкой?

— Пока — да.

— На каком основании?

Это был не враждебный вопрос — просто вопрос человека, который привык к структуре и в её отсутствие испытывает дискомфорт. Я понимал это.

— На основании того, что умею это делать, — сказал я.

— Умение должно быть подтверждено документально, — сказал Зуев.

— В документах Ларина написано то, что он сделал, — сказал Капустин спокойно. — Это лучше любой справки об образовании.

Зуев посмотрел на Капустина. Потом снова на меня. Потом что-то написал в блокноте.

— Хорошо, — сказал он. — Продолжайте.

Я продолжал есть.

Первый конфликт с Зуевым случился на следующий день — утром, до завтрака.

Я проводил занятие с отделением: учил Лытвина и Бокова тому, что они до сих пор не освоили — переход открытого пространства перекатами, работа в паре. Зуев подошёл, встал рядом, наблюдал.

Потом сказал:

— Ларин.

Я не остановил занятие.

— Ларин, — повторил он.

— Одну минуту, товарищ политрук.

Минута прошла. Я отпустил Лытвина и Бокова, повернулся к Зуеву.

— Слушаю.

— Вы не провели политчас, — сказал он.

Я смотрел на него.

— Когда он должен быть?

— По уставу — утром, перед занятиями.

— По уставу также перед занятиями личный состав должен быть накормлен, иметь нормальное снаряжение и базироваться в расположении части, — сказал я. — Мы в лесу на девятый день войны. Устав применяем по возможности.

Зуев смотрел на меня.

— Политработа — это не опция, — сказал он. — Это часть боевой подготовки.

— Согласен, — сказал я. — Но люди, которые не умеют переходить открытое пространство, погибнут раньше, чем политработа им поможет. Поэтому — сначала это, потом политчас. Если время останется.

— Время должно оставаться всегда.

— В реальной жизни — не всегда, — сказал я.

Зуев смотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинал узнавать: он не злился, он был разочарован. Как человек, который ожидал найти порядок и обнаружил хаос.

— Я поговорю с товарищем Капустиным, — сказал он.

— Пожалуйста, — сказал я.

Он ушёл. Я позвал Лытвина и Бокова обратно.

Капустин выслушал Зуева, выслушал меня, и принял решение, которое я счёл мудрым: политчас — двадцать минут утром, до физической подготовки. Двадцать минут — это компромисс, который не устроил никого полностью и поэтому был, вероятно, правильным.

Зуев проводил политчас старательно.

Я на первом сидел и слушал — не из уважения к процессу, а из профессионального интереса: хотел понять, как он работает с людьми. Зуев говорил хорошо — чётко, без занудства, с примерами. О том,