Отсюда и до победы! - Василий Обломов

Я посмотрел на него. Он думал об этом правильно — это был честный вопрос о природе дистанционного убийства, который задавали себе все солдаты, которые переходили от стрелкового оружия к безличному.

— По-другому, — согласился я. — Но результат тот же.

— Результат тот же, — повторил он. — Да.

Он замолчал и больше не возвращался к этому.

Зуев нашёл меня вечером.

Я сидел и писал в тетради — не схему, просто записи. Что сделано, что планируется, какие ресурсы. Привычка из той жизни — записывать, структурировать, не держать всё в голове.

— Штайнер просит отпустить, — сказал Зуев.

— Я знаю. Рана у него затянулась?

— Почти.

— Подождём ещё день, — сказал я. — Потом отпустим.

Зуев сел рядом.

— Он рассказал мне ещё кое-что, — сказал он.

— Что?

— Про деревни. — Зуев помолчал. — Они жгут деревни. Если находят следы помощи партизанам — жгут вместе с людьми.

Я знал это. Знал из истории, из документов, из цифр. Знал, что это будет — здесь, в Белоруссии, масштабнее, чем где-либо.

— Знаю, — сказал я тихо.

— Вы знаете?

— Логика карательных операций, — сказал я осторожно. — Это их метод. Устрашение населения.

Зуев смотрел на меня.

— Вы говорите об этом как о теории.

— Я говорю об этом как о факте, который нужно учитывать, — сказал я.

— Как учитывать?

— Деревни, которые нам помогают, — минимальный контакт. Брать только то, что дают сами. Не задерживаться. Не оставлять следов.

— Это значит — оставить их без защиты.

— Это значит — не подвергать их риску, — поправил я. — Мы не можем защитить каждую деревню. Нас сорок восемь человек.

— Нас могло бы быть больше, — сказал Зуев.

Я посмотрел на него.

— Местные, — сказал он. — Мужчины. В деревнях есть мужчины, которых не призвали. Они могут воевать.

Это была правильная мысль. Я думал о ней сам — и отложил, потому что сначала нужно было стабилизировать то, что есть.

— Возможно, — сказал я. — Когда встанем на новом месте.

— Не здесь?

— Здесь у нас две недели, — напомнил я. — После — уходим. На новом месте — можно думать о расширении.

Зуев думал.

— Хорошо, — сказал он. — Но я хочу говорить с местными. Это моя работа — люди, агитация, организация.

— Говорите, — сказал я. — Только аккуратно.

— Я умею аккуратно.

— Знаю, — сказал я. И это было правдой: Зуев при всей своей идейности был аккуратен. Он не рубил сплеча, не давил. Он убеждал — терпеливо, методично, с конкретными аргументами.

Хороший инструмент, если в правильных руках.

Он встал.

— Ларин.

— Да.

— Штайнер сказал ещё одну вещь. Про вас.

Я смотрел на него.

— Он сказал, что вы говорите по-немецки без акцента.

— Без акцента?

— Почти, — поправил Зуев. — Он сказал — «как образованный немец». Не как иностранец.

Молчание.

— Ваш Герман Карлович был, видимо, очень хорошим учителем, — сказал Зуев ровно.

— Был, — сказал я.

— Он научил вас говорить без акцента. Читать тактические наставления. Строить гати. Снимать часовых. Ставить мины.

— Разные учителя, — сказал я. — Герман Карлович — только язык.

— Понятно, — сказал Зуев. И ушёл.

Я сидел и смотрел ему вслед.

Зуев складывал картинку. Методично, без спешки — как человек, который умеет думать и не торопится с выводами. Рано или поздно картинка сложится — или не сложится, потому что правильного ответа у него нет в списке возможных.

Не сложится.

Я вернулся к тетради.

Штайнера отпустили на следующий день.

Я говорил с ним перед уходом — коротко.

— Вы пойдёте на запад, — сказал я по-немецки. — Не в сторону дорог — через лес, на запад. Встретите своих — скажете, что вас взяли в плен, держали в яме, вы бежали. Где держали — не знаете, ориентировались плохо.

— Почему я должен это говорить? — спросил он.

— Потому что альтернатива — оставить вас здесь, — сказал я. — А здесь через две недели будет зачистка. Вы хотите здесь остаться?

Он думал секунду.

— Нет.

— Тогда идите на запад и говорите то, что я сказал.

Он смотрел на меня.

— Вы говорите по-немецки как немец, — сказал он.

— Хороший учитель был, — сказал я.

Он ещё секунду смотрел. Потом кивнул и пошёл в лес.

Я смотрел ему вслед.

Меллера — первого пленного, с фотографией дочки — отпустили ещё раньше, Капустин решил. Тот ушёл тихо, не оглядываясь. Штайнер оглянулся один раз — у края леса. Постоял секунду, как будто хотел что-то сказать — или просто запомнить. Потом исчез между деревьев.

Огурцов встал рядом.

— Думаешь, не предаст?

— Не знаю, — сказал я. — Но если расскажет — скажет только то, что видел здесь. А здесь мы скоро не будем.

— Мудрёно.

— Просто, — сказал я. — Мы уходим. Он расскажет то, что уже неважно.

Огурцов думал.

— Ладно, — сказал он. — Убедил.

Последние три дня перед уходом я работал с минами.

Оставшиеся двадцать четыре — все поставил. На четырёх дорогах, в разных местах. Не кучно — по две-три на дорогу, с интервалами. Чтобы не понять сразу, где кончается заминированный участок.

Сработало ещё дважды — я слышал взрывы. Один раз — два взрыва подряд, значит, колонна шла плотно.

Зуев слышал и каждый раз смотрел на меня — спрашивал взглядом. Я пожимал плечами: работа.

В последний вечер перед уходом Капустин собрал всех.

— Завтра выдвигаемся на север, — сказал он. — Идём лесом, без дорог. Темп — как позволяет местность. Арьергард — Огурцов и Деревянко. Авангард — Ларин.

— Далеко идём? — спросил Фомин.

— До нового места, — сказал Капустин. — Сколько займёт — столько.

— А там что?

— Там воюем дальше, — сказал Капустин.

Это был весь ответ, который он дал. И этого было достаточно.

Потом был ужин — последние трофейные консервы, разогретые. Люди ели, разговаривали негромко. Кто-то чинил сапог. Харченко разобрал пулемёт в очередной раз — для него это было чем-то вроде медитации.

Зуев сидел отдельно, писал в блокноте.

Я подошёл.

— Что пишете?

Он не скрыл — показал. Это был не донос, не рапорт. Это были заметки — наблюдения о людях, о настроении, о том, что говорят вечерами. Зуев писал как этнограф — внимательно, без оценок, просто фиксировал.

— Для кого? — спросил я.

— Для себя пока, — сказал он. — Когда выйдем к своим — будет доклад.

— Там будет и про меня?

— Будет, — сказал он просто.

— Что напишете?

Он думал секунду.

— Напишу, что вы — лучший боец, которого я видел, — сказал он. — И что я не знаю, кто вы.

— Это честно, — сказал я.

— Стараюсь, — сказал он.

Я лёг спать рано — завтра длинный переход, силы нужны.

Лежал и смотрел в еловые ветки над головой. Пуща дышала вокруг — огромная, тёмная, живая. Где-то далеко филин