Отсюда и до победы! - Василий Обломов

Мы вернулись с разведки — я, Огурцов и Деревянко. Нашли новую точку: узкий мост через болото, по которому ходили немецкие грузовики. Маленький, деревянный, замена того, у которого мы уже работали. Хорошая позиция.

Я докладывал Капустину, Зуев сидел рядом и слушал. Когда я закончил, он спросил:

— Вы планируете ещё одну засаду?

— Планирую, — сказал Капустин.

— Это ответные действия немцев?

— Вероятно, — сказал я. — Они зачистили первое место. Сюда ещё не дошли.

— Не дошли сейчас, — сказал Зуев. — Дойдут после второй засады.

— Дойдут, — согласился я. — Поэтому после второй — меняем место базирования.

Зуев смотрел на схему.

— Куда?

Я показал. Он смотрел долго — изучал, думал.

— Там болото с севера, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Откуда вы знаете?

— Я шёл оттуда, — сказал он. — Три дня назад. Обходил болото.

— Большое?

— Километра три. Непроходимое — без гати.

Я смотрел на него. Это была конкретная информация, которой у меня не было. Он знал местность с другой стороны — с востока, откуда шёл.

— Расскажите подробно, — сказал я.

И он рассказал — точно, с деталями. Где болото, где его края, где единственная тропа. Явно человек, который наблюдателен от природы и умеет запоминать местность.

— Гать можно сделать за день, — сказал я. — Если знать где.

— Примерно знаю, — сказал Зуев.

— Покажете на схеме?

Он взял карандаш и нанёс — аккуратно, с объяснениями. Болото, его берега, тропа, место где можно навести гать.

Я смотрел на схему и думал: вот и польза от политрука. Не та, которую он сам ожидал — но настоящая.

— Спасибо, — сказал я.

Он поднял взгляд — и в первый раз за все дни в его лице было что-то, что я назвал бы удовлетворением. Не торжество, не снисхождение — просто удовлетворение человека, который сделал что-то нужное.

— Пожалуйста, — сказал он.

Вечером я сидел у ручья и вносил правки в схему.

Зуев подошёл сам — без повода, просто сел рядом.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Я думал о нашем разговоре. О приказе двести семьдесят.

— И?

— Вы сказали — жёсткие меры убивают тех, кого должны спасать. — Он помолчал. — Я понимаю, что вы имели в виду.

Я ждал.

— Я не согласен, — сказал он. — Но понимаю.

— Этого достаточно, — сказал я.

— Нет, — сказал он. — Для меня — нет. Я должен или соглашаться, или не соглашаться. Понимать без позиции — это не моё.

— Это честно, — сказал я.

Он смотрел на воду.

— Вы странный человек, Ларин.

— Мне уже говорили.

— Вы не такой, каким кажетесь.

— Каким я кажусь?

— Красноармейцем первого года службы из Воронежа с семью классами образования, — сказал он. — Таким вы не кажетесь совсем.

— А каким кажусь?

Он думал.

— Человеком, который уже всё видел, — сказал он наконец. — Всё — и всё равно делает своё дело. Такое бывает у очень старых солдат или у очень необычных людей.

Молчание.

— Я буду за вами наблюдать, — сказал он. — Не как особист — не бойтесь. Просто наблюдать.

— Я знаю, — сказал я.

— И если найду объяснение — скажу вам.

— Интересно будет услышать, — сказал я искренне.

Он встал, пошёл в лагерь. Потом остановился, обернулся.

— Ларин.

— Да.

— Те двое немцев. Которых вы привели живыми.

— И?

— Я разговаривал с одним из них, — сказал Зуев. — Ганс Меллер. Он показал мне фотографию жены и ребёнка.

Я смотрел на него.

— Зачем он вам это показал?

— Я спросил, есть ли у него семья, — сказал Зуев просто. — Он показал.

— И?

— Ребёнку три года. Девочка. Зовут Эрика.

Я молчал.

— Я не знаю, зачем вам это говорю, — сказал Зуев. — Просто говорю.

Он ушёл.

Я сидел у ручья и думал о девочке по имени Эрика. Три года. Отец в плену в белорусском лесу. Мать в Дрездене — или где он там говорил, Меллер.

Я знал, что будет с Дрезденом. Знал это так же точно, как знал, что будет с Минском и Киевом и Берлином. Дрезден будет в феврале сорок пятого. Огонь, который сделает то, что делает огонь.

Девочке Эрике к тому времени будет семь лет.

Я встал, убрал схему в планшет — Капустин отдал мне свой планшет после того, как у меня появилась тетрадь и схемы.

Зуев наблюдал за мной. Это было неудобно, но не опасно — пока. Он был честным человеком, а честные люди предсказуемы. Он скажет, что думает, прямо в лицо, и это всегда лучше, чем человек, который думает одно, а говорит другое.

С Зуевым можно было работать.

Я вернулся в лагерь, лёг на еловые ветки, закрыл глаза.

Завтра — гать через болото. Послезавтра — засада у второго моста. Потом — смена места базирования.

Работы хватало.

Глава 10

Гать строили весь день.

Зуев показал место — он не соврал: тропа вдоль болота была именно там, где он говорил, и место для гати оказалось единственно возможным: узкое, метров восемь, дно относительно твёрдое под полуметром воды. Дальше в обе стороны — топь, в которой человек уходил по пояс с первого шага.

Я разделил людей на три группы.

Первая — рубит жерди: в лесу рядом молодой ельник, стволы ровные, сантиметров десять в диаметре. Таких нужно много — я прикинул, восемь метров ширины, жерди поперёк через каждые тридцать сантиметров, два слоя. Около шестидесяти жердей.

Вторая — укладывает: входить в болото, держать жердь горизонтально, опускать, крепить к соседней проволокой — у нас была проволока с трофейного мотоцикла.

Третья — охрана периметра: Огурцов с четырьмя людьми, ходят по кругу, смотрят. Если немцы — уходим немедленно, гать бросаем.

Капустин руководил первой группой. Зуев попросился во вторую — войти в болото и укладывать жерди. Я посмотрел на него.

— Вы в болоте бывали?

— Нет, — сказал он.

— Тогда сначала посмотрите как, потом войдёте.

Он смотрел ровно.

— Я справлюсь.

— Не сомневаюсь, — сказал я. — Но посмотрите сначала.

Он посмотрел. Потом вошёл — осторожно, нащупывая дно. Болото приняло его по колено, потом по бедро, потом стабилизировалось. Он нашёл твёрдое дно, выровнялся, принял жердь.

Работал хорошо — без жалоб, без лишних движений.

Я входил сам — контролировал укладку. Вода тёмная, торфяная, холодная даже в июне. Запах особый: болотный, густой, живой. Я укладывал жерди рядом с Зуевым, мы работали молча — молчание было рабочим, хорошим.

Через час он сказал:

— Вы знаете, как строить гати.

— Знаю.

— Откуда?

— Читал.

Он помолчал.

— Вы очень много читали.

— Очень, — согласился я.

Больше он не спрашивал.

Харченко, который рубил жерди на берегу, работал молча и быстро — топор у