Отсюда и до победы! - Василий Обломов

него ходил ровно, без лишних движений, как у человека, который делал это тысячу раз. Я смотрел на него краем глаза и думал: вот кто никогда не удивляет в плохую сторону. Молчит, делает, несёт. Пулемёт, жерди, всё равно — лишь бы дело.

Гать закончили к вечеру.

Восемь метров — ровные, крепкие, держали человека с грузом без прогиба. Я прошёл по ней туда и обратно, попрыгал в середине. Нормально.

Капустин прошёл следом.

— Держит.

— Держит, — согласился я.

— Продержится сколько?

— Недели две, если не трогать. Потом жерди начнут гнить. Но нам нужна неделя — не больше.

Он смотрел на гать. Болото за ней уходило в лесной сумрак — тихое, чёрное, неподвижное.

— Это запасной выход, — сказал он.

— Да. Если немцы придут с востока или с юга — уходим через болото. Они сюда не пойдут — не знают, что есть гать.

— А если найдут?

— Тогда уходим быстро, — сказал я. — Поэтому каждый должен знать дорогу к гати. Сегодня ночью — проведём людей, пусть запомнят.

Капустин кивнул.

Мы провели всех — в темноте, по одному, пешим маршем от лагеря до болота, по гати, обратно. Тридцать минут туда-обратно. Люди шли молча, щупали ногами гать, запоминали повороты.

Зуев шёл наравне со всеми. На гати не колебался — прошёл уверенно.

Засада на второй день.

Мост через болотный ручей — не тот, у реки, новый. Деревянный, старый, доски просевшие. Дорога к нему шла через небольшой пригорок — это хорошо: машина тормозит на спуске, скорость минимальная.

Я выставил людей с вечера. Не ждать утра — у немцев ночные колонны тоже ходили, пусть реже.

Ждали до четырёх утра.

В четыре — один грузовик. Я уже хотел пропустить — мало что один грузовик, так ещё и не видно, что везёт. Но потом я услышал звук двигателя — надрывный, тяжёлый. Гружёный. И увидел, что он идёт с эскортом — мотоцикл впереди, один.

Мотоцикл — сначала.

Я подождал, пока мотоцикл войдёт на мост. Мост гремел, пулемётчик в коляске смотрел вперёд.

— Харченко, — сказал я тихо.

Харченко лежал с пулемётом метрах в сорока впереди, поперёк дороги — в кустах, ствол выглядывал.

Он выстрелил очередью.

Мотоцикл встал поперёк моста — хорошо. Грузовик затормозил. Из кабины выскочил водитель — побежал назад. Я выстрелил из MP-38, водитель упал.

Справа — Деревянко и Фомин, по правому борту. Слева — Петров и Боков, по левому. Из кузова выпрыгнули трое — охрана.

Один залёг в кювет, стал стрелять — беспорядочно, в темноту, не видит нас. Второй побежал в лес справа. Третий поднял руки.

— Деревянко! — крикнул я. — Правый лес!

Деревянко пошёл — осторожно, вдоль края кустов. Через минуту — один выстрел. Потом тишина.

Тот, что в кювете, всё ещё стрелял. Я обошёл сзади — по канаве, метров тридцать, холодная вода по щиколотку. Вышел за его спиной.

— Hände hoch, — сказал я.

Он дёрнулся — обернулся, автомат в руках.

Я выстрелил первым.

Третий — тот, что поднял руки — стоял посреди дороги, руки вверх, смотрел на меня. Молодой совсем, лет девятнадцати — в темноте я разглядел лицо, когда подошёл ближе. Почти ровесник Петрова Коли. У него тряслись руки, и он, кажется, сам этого не замечал.

— Не стреляйте, — сказал он по-немецки.

— Не буду, — ответил я по-немецки. — Отойди к обочине. Сядь.

Он сел.

В кузове грузовика — ящики. Я вскрыл первый: противотанковые мины, немецкие, Tellermine 35. Хорошая вещь — тяжёлая, надёжная, срабатывает от давления. Восемь штук в ящике, четыре ящика.

Тридцать две мины.

Я смотрел на них и думал: это меняет игру. Совсем.

Капустин пришёл к мосту сам — нестандартно, обычно он оставался в лагере.

Увидел мины.

— Что это?

— Противотанковые, — сказал я. — Немецкие. Tellermine.

— Ты умеешь с ними работать?

Я подумал секунду.

— Умею.

— Откуда?

— Читал, — сказал я.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже не пытался расшифровывать.

— Хорошо, — сказал он.

Мины мы унесли в лагерь. Пленного взяли — Зуев попросил дать ему поговорить. Я не возражал.

Пленный — обер-ефрейтор Пауль Штайнер, двадцать восемь лет, из Гамбурга — разговаривал охотно. Может, от страха, может, такой характер. Зуев говорил с ним через меня — я переводил, записывал.

Штайнер сказал: их дивизия получила приказ о зачистке леса — Налибокской пущи. Срок начала — через две недели. Придут с тремя батальонами, с артиллерией. Будут прочёсывать квадратами.

Я перевёл Капустину.

Он слушал, не менял лица.

— Две недели, — сказал он.

— Да.

— Этого хватит?

— Чтобы уйти — да, — сказал я. — Чтобы поставить мины на дорогах перед уходом — тоже.

— Куда уйдём?

— На север. Там леса до самой Литвы — не пуща, но большие, густые, населённых пунктов мало. Немцы туда раньше не дойдут.

— Ты там бывал?

— Нет. Но карта говорит.

Он думал.

— Ладно, — сказал он. — Две недели готовимся. Потом уходим.

Мины я начал ставить на следующий день.

Не все — восемь штук, на двух дорогах. Выбирал места тщательно: там, где дорога поворачивает и водитель смотрит на поворот, а не под колёса. Там, где обочина мягкая — машина идёт по центру. Там, где после взрыва колонна будет заперта — впереди дерево, сзади кювет.

Огурцов помогал — держал мины, пока я готовил лунки. Работали молча.

Петров Коля стоял в охранении — смотрел на дорогу метров за двести, условный сигнал если что.

Первая мина — двадцать минут работы. Вторая — быстрее, пятнадцать. К восьмой я работал за восемь минут каждую.

Мышечная память — интересная вещь. В этом теле не было памяти о минах. Но голова знала точно, что делать, и руки следовали за головой.

К полудню поставил восемь. Отошли в лес, ждали.

Первая сработала через три часа.

Звук взрыва — тяжёлый, плотный, не похожий на артиллерию. Потом — тишина. Потом далёкий шум — машины остановились, крики, команды.

Огурцов сидел рядом, слушал.

— Точно по машине? — спросил он.

— Судя по звуку — да, — сказал я.

— Много там?

— Зависит от того, что за машина. Если грузовик с людьми — много.

Он молчал. Я тоже. Мы оба смотрели в сторону дороги, откуда доносился шум, — и думали каждый о своём, и оба знали, что думаем примерно об одном, и оба предпочитали об этом не говорить. Иногда молчание точнее слов.

— Тебя это беспокоит? — спросил я наконец.

— Нет, — сказал он. — Просто думаю.

— О чём?

— О том, что раньше война была — кто-то стреляет, ты стреляешь. Видишь. А мины — ты закопал и ушёл, а они