Отсюда и до победы! - Василий Обломов

Воронов со своим карандашом. И ещё один человек, которого я раньше не видел: немолодой, лет сорока пяти, в форме без знаков различия. Смотрел на меня внимательно — не враждебно, просто очень внимательно.

— Садись, — сказал Рудаков.

Я сел.

— Это майор Серебров, — сказал Рудаков. — Из разведотдела фронта. Вышел к нам вчера вечером.

Серебров кивнул. Не протянул руку, просто кивнул.

— Серебров хочет поговорить с тобой, — сказал Рудаков. — Я разрешил.

— О чём? — спросил я.

— О разведке, — сказал Серебров. Голос у него был негромкий, ровный — такой, который не запоминается сам по себе, но слова запоминаются.

— Я слушаю.

— Нет, — сказал Серебров. — Сначала я слушаю. Расскажи о том, что делал последние три недели. Подробно.

Я смотрел на него секунду. Разведотдел фронта — это серьёзно. Не особый отдел, не НКВД, но тоже серьёзно. Этот человек умеет задавать вопросы и умеет слышать ответы.

Я рассказал. Подробно — как просил. Пуща, засады, мины, пленные, гать. Серебров слушал не перебивая, только иногда что-то помечал в блокноте — маленький, потрёпанный, явно не первый месяц в работе.

Когда я закончил, он помолчал секунду.

— Немецкий знаешь, — сказал он. Не вопрос.

— Знаю.

— Хорошо?

— Достаточно.

— Что значит достаточно?

— Читаю, говорю, понимаю на слух. Акцент минимальный.

Он смотрел на меня.

— Откуда?

— Герман Карлович, — сказал я. — Учитель в деревне. Три года занимались.

Серебров кивнул — так, как кивают люди, которые записали что-то для себя, но ещё не решили, верить или нет.

— Мины ставил, — сказал он.

— Ставил.

— Tellermine 35.

— Они.

— Где научился?

— Читал устройство в технической книжке. Немецкой.

— В немецкой технической книжке, — повторил он.

— Трофейной, — уточнил я.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом опустил взгляд в блокнот.

— Хорошо, — сказал он. — Пока достаточно.

Я встал.

— Ларин, — сказал он, когда я уже отходил.

— Да.

— Ты правильно снял часовых у поста. Двое, синхронно, без шума. Это не из книжки.

— Дед охотник, — сказал я.

— Дед охотник, — повторил он тихо, и в голосе было что-то — не ирония, а что-то другое. Как будто он произнёс цитату, смысл которой ему уже известен.

Я ушёл.

Зуев перехватил меня у ручья.

— Серебров тебя спрашивал? — спросил он.

— Спрашивал.

— О чём?

— О разведке. О немецком. О минах.

Зуев помолчал.

— Он записывал?

— Записывал.

— Это хорошо или плохо?

Я думал секунду.

— Зависит от того, что он напишет.

Зуев смотрел на меня.

— Ларин. Серебров — умный человек. Он три недели ходил по немецким тылам один. Один — понимаешь? Без группы, без легенды, просто смотрел и запоминал. Такие люди видят то, что другие не видят.

— Знаю, — сказал я.

— Он видит тебя.

— Вижу, что видит.

— И?

— И ничего, — сказал я. — Работаю как работаю.

Зуев смотрел на меня — с тем выражением, которое я уже умел читать: он хотел сказать что-то ещё, но решил не говорить. Это тоже было его качество — он умел останавливаться.

— Ладно, — сказал он. — Иди.

После разговора с Сереброевым Рудаков принял решение о выходе.

Не сразу — он думал до вечера, потом вызвал Воронова, они говорили долго, потом позвал меня и Капустина.

— Выходим завтра ночью, — сказал он. — Маршрут — через северный проход, тот что ты открыл. Авангард — твоё отделение, Ларин.

— Принято.

— Серебров идёт с нами.

Я посмотрел на Сереброва. Тот сидел в стороне, смотрел на карту.

— Он знает маршрут? — спросил я.

— Знает лучше нас, — сказал Рудаков. — Он три недели по этим местам ходил. Но авангард — твой. Серебров — советник.

Советник из разведотдела фронта. Это меняло расстановку — не плохо и не хорошо, просто меняло.

— Хорошо, — сказал я.

— Вопросы?

— Один. Сколько у нас времени до рассвета после выхода?

— Четыре часа, — сказал Воронов, не поднимая взгляда от карты.

— Мало, — сказал я. — Нужно выйти раньше. Не ночью, а в сумерках — чтобы успеть пройти открытый участок до темноты.

— В сумерках нас увидят, — сказал Рудаков.

— В сумерках пятьдесят метров видимости, — сказал я. — Если идём рассредоточенно — не увидят. А открытый участок в темноте — это три часа вместо одного, и половина людей собьётся с маршрута.

Рудаков смотрел на меня. Потом на Воронова.

— Воронов?

— Логично, — сказал Воронов.

— Выходим в сумерках, — решил Рудаков. — Семь вечера. Готовность с шести.

День перед выходом я потратил на подготовку.

Собрал своё отделение, объяснил маршрут — на пальцах, без карты, карта только у меня. Каждый должен знать: если потерял группу — стой, жди, не двигайся. Лучше отстать и дождаться, чем пойти не туда.

Петров Коля слушал внимательно — он всегда слушал внимательно. Огурцов слушал с видом человека, который всё это уже знает, но не перебивает из вежливости. Харченко не слушал — смазывал пулемёт, это было важнее.

Потом я пошёл к Сереброву.

Он сидел один, читал что-то — маленькая книжка, не блокнот. Я подошёл, сел рядом без приглашения.

— Серебров.

Он поднял взгляд.

— Слушаю.

— Вы знаете этот лес, — сказал я. — Я знаю маршрут через северный проход. Нам нужно сверить то и другое.

Он смотрел на меня секунду.

— Согласен, — сказал он.

Мы сверяли час. Серебров знал местность хорошо — лучше, чем я ожидал. Он ходил здесь без карты, по памяти, и память у него была точная: где болото, где немецкий пост, где можно пройти, где нельзя. Я слушал и корректировал свои записи.

Один раз он поправил меня — там, где я думал, что проход открытый, по его данным стоял немецкий пикет. Временный, может снятый уже, но стоял.

— Когда видел? — спросил я.

— Четыре дня назад.

— Могли уйти.

— Могли, — согласился он. — Но лучше обойти.

— Обойдём, — согласился я. — Сколько добавит?

— Полчаса.

— Нормально.

Он смотрел на меня — всё с тем же внимательным взглядом, который я уже начинал воспринимать как рабочий фон.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Ты не спрашиваешь, что там — за лесом.

— Вы скажете, если нужно знать, — сказал я.

Он думал секунду.

— Там наши части, — сказал он. — Разрозненные, но держатся. Штаб армии — в Дорогобуже, насколько я знаю. Может, уже нет — три недели прошло. Но что-то там есть.

— Дорогобуж, — сказал я. Это было восточнее Смоленска — значит, немцы ещё не дошли туда. Пока.

— Пока, — подтвердил Серебров, как будто прочитал мою мысль. — Немцы идут быстро.

— Знаю.

— Но под Ельней они встали, — сказал он. — Наши держат. Уже три недели.

Ельня. Я знал про Ельню — первое советское контрнаступление, август-сентябрь сорок первого. Жуков. Это было важно — не стратегически, но психологически: впервые немцы не шли вперёд.

— Хорошо, — сказал я.

— Ты знаешь про Ельню? — спросил Серебров.