Отсюда и до победы! - Василий Обломов

— Потерпи ещё.

— Сколько?

— До переправы.

Он терпел.

На северный фланг мы вышли, когда уже темнело.

Огурцов встретил нас — стоял у края окопа, смотрел на реку.

— Тихо? — спросил я.

— Тихо, — сказал он. — Пока. Харченко говорит — видел движение на том берегу. Час назад.

— Готовятся, — сказал я.

— К чему?

— К ночной переправе, — сказал я. — Ночью попробуют.

— Откуда знаешь?

— Логика, — сказал я. — Днём мы их видим. Ночью — нет. Если я командовал бы той стороной — попробовал бы ночью.

Огурцов смотрел на реку.

— Ладно, — сказал он. — Что делаем?

— Ждём, — сказал я. — Не спим. Харченко — глаза на воду. Остальные — по секторам. Если полезут — сначала дать зайти в воду, потом открывать огонь. В воде они медленные.

— Жестоко, — сказал Огурцов.

— Война, — сказал я.

— Война, — повторил он. — Да.

Они попробовали в три ночи.

Тихо — почти не слышно было. Я почувствовал раньше, чем услышал: какое-то изменение в звуке реки, плеск другой ритм. Поднял руку — все замерли.

Потом увидел: тёмные силуэты на воде, метров пятнадцать от нашего берега. Человек восемь, может десять.

Я ждал.

Десять метров.

— Харченко, — сказал я.

Харченко открыл огонь.

Бой был короткий — минуты три, не больше. Те, кто успел добраться до берега — двое, трое — были встречены в упор. Остальные ушли обратно или остались в воде.

Потом тишина.

Петров Коля стоял рядом, смотрел на реку.

— Отбили, — сказал он.

— Отбили, — согласился я.

— Это и есть война? — спросил он тихо. — Вот так — стоишь, ждёшь, стреляешь?

— Иногда, — сказал я. — Большую часть времени — именно так.

— Я думал, будет по-другому.

— Как?

— Не знаю. — Он помолчал. — Понятнее, что ли.

— С опытом становится понятнее, — сказал я.

— Когда?

— Постепенно.

Он кивнул. Смотрел на воду.

Я смотрел тоже. Река тихо шла мимо — ей было всё равно, что здесь только что было. Она шла туда же, куда шла до войны, и будет идти после.

— Ларин, — сказал вдруг Огурцов.

— Да.

— Рудаков написал что-то сегодня. Я видел — отдал посыльному в штаб.

— И?

— И там твоя фамилия была на конверте. Снаружи — «для включения в реляцию по Ларину С. И.»

Я посмотрел на него.

— Видел чётко?

— Чётко, — сказал Огурцов. — Буквы крупные.

Реляция. Это уже серьёзнее рапорта. Рапорт — наблюдение, реляция — основание для награды или звания. Рудаков писал реляцию — третий человек после Капустина и Сереброва.

Три документа. Три человека, которые написали про меня наверх.

Я не просил об этом ни одного из них.

— Ладно, — сказал я.

— Ладно? — переспросил Огурцов. — Это всё?

— А что ещё?

— Не знаю, — сказал он. — Я бы, наверное, обрадовался.

— Я обрадовался, — сказал я. — Просто тихо.

Огурцов смотрел на меня секунду.

— Странный ты, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— И ещё скажу, — пообещал он. — Пока война не кончится.

— До победы, значит, — сказал я.

— До победы, — согласился он серьёзно.

Мы стояли у реки, смотрели на тёмную воду, и где-то на западном берегу было тихо — немцы отошли, зализывали раны, думали о следующей попытке.

Сделают ещё попытку. Может, завтра, может, послезавтра. Это была их работа — давить, искать слабые места, пробивать.

А наша работа — держать.

Я смотрел на реку и думал: месяц назад я проснулся в теплушке у Бреста. Сегодня стою на берегу реки Вопь и держу фланг. Между этим — двести километров лесом, несколько засад, пленные, мины, гать, ночной налёт, переправа через шоссе под немецкими колоннами.

И три документа, которые пошли наверх.

Рапорт Капустина. Рапорт Сереброва. Реляция Рудакова.

Где-то там, в штабах, которые я не видел и, возможно, никогда не увижу, эти бумаги лежали на столах и ждали, пока кто-нибудь их прочитает.

Или не ждали — терялись, сгорали, тонули в общем потоке войны, в котором тысячи таких бумаг.

Не моё дело.

Моё дело — вот эта река, вот этот берег, вот эти люди рядом.

Я посмотрел на Петрова Колю. Он стоял прямо, держал трёхлинейку правильно — так, как я показал ещё в первые дни.

Восемнадцать лет. Больше трёх боёв уже.

Научился.

Глава 14

Рудаков появился на нашем фланге утром.

Пришёл пешком, один, без посыльного — просто шёл вдоль линии обороны и смотрел. Я видел его издали: невысокий, быстрый, руки за спиной, голова чуть вперёд — так ходят люди, которые думают на ходу. Остановился у каждого пулемётного гнезда, поговорил с бойцами, посмотрел на реку.

Ко мне подошёл последним.

— Ночью отбили, — сказал он.

— Отбили.

— Харченко доложил — человек восемь в воде.

— Примерно, — согласился я. — Точнее в темноте не считал.

— Не надо точнее. — Он смотрел на реку. — Они ещё попробуют.

— Попробуют сегодня ночью или подождут, — сказал я. — Зависит от того, насколько им нужен этот участок.

— Насколько нужен?

— Если форсируют здесь — выходят в тыл к переправе, — сказал я. — Переправа в их руках — весь западный фланг рассыпается. Значит, нужен.

Рудаков смотрел на меня.

— Ты всегда думаешь за противника?

— Стараюсь, — сказал я. — Иначе он думает за тебя.

Он кивнул — не как будто согласился, а как будто запомнил.

— Фомин как? — спросил он.

— Плечо перевязано. Двигается нормально. Стрелять может.

— Хорошо. — Он ещё раз посмотрел на реку. — Ларин.

— Да.

— Вчера вечером я отправил реляцию в штаб дивизии. На тебя.

— Огурцов говорил, — сказал я.

Рудаков чуть усмехнулся — краем рта, незаметно.

— Огурцов у тебя глазастый.

— Глазастый, — согласился я.

— В реляции — засада на дороге, ночная оборона переправы, — сказал Рудаков. — И общая характеристика по месяцу. Приложил рапорт Капустина.

— Знаю.

— Не знаешь, что я написал в характеристике.

— Не знаю.

— Написал следующее, — сказал он. — «Ефрейтор Ларин демонстрирует тактическое мышление и командные навыки, значительно превосходящие звание и формальный опыт. Рекомендован к внеочередному присвоению звания младший сержант и назначению на должность командира взвода.»

Я смотрел на него.

— Командира взвода?

— Взвода, — повторил он. — Ты уже командуешь взводом по факту. Пора оформить по документам.

— Я ефрейтор.

— Был ефрейтор, — сказал он. — Приказ придёт из штаба дивизии — не сегодня, через несколько дней. Но я уже согласовал с комдивом устно.

Я молчал секунду.

— Воронов знает?

— Воронов писал вместе со мной, — сказал Рудаков. — Его идея, кстати, — про взвод.

Воронов. Молчаливый капитан с карандашом. Я не ожидал от него такой инициативы.

— Скажите ему спасибо.

— Скажи сам, — сказал Рудаков. — Он не кусается.

Повернулся и пошёл обратно вдоль линии — так же, как пришёл: руки за спиной, голова вперёд, быстро.

Воронов сидел в блиндаже — маленьком, земляном, с