Отсюда и до победы! - Василий Обломов

— Большинство не смотрят.

— Большинство устали, — сказал я. — Усталость сужает внимание.

— Ты не устал?

— Устал, — сказал я. — Но смотрю.

Он кивнул.

К Ярцево мы вышли на пятый день.

Город встретил нас дымом — не тем чёрным густым дымом, который бывает когда всё кончено, а серым, рваным, который бывает когда ещё идут бои. Живой дым.

Штаб сто двадцать девятой дивизии нашли в подвале разбитой школы — три комнаты, карты на стенах, офицеры с измученными лицами. Рудаков зашёл к комдиву, Воронов за ним. Остальные ждали на улице.

Серебров куда-то исчез — просто не было его рядом, и я не стал искать.

Мы с Огурцовым сели на обломки стены, ждали.

— Ярцево, — сказал Огурцов.

— Ярцево, — согласился я.

— Хорошее название.

— Почему хорошее?

— Не знаю. Просто — хорошее. Звучит.

Я посмотрел на него. Круглое лицо, три недели щетины — бриться ему было нечем, и это его явно беспокоило больше, чем положение на фронте. Хороший человек. Простой в хорошем смысле — не примитивный, а без лишнего. Без лишних страхов, лишних мыслей, лишних слов.

— Семён, — сказал я.

— М?

— Ты думаешь о доме?

Он смотрел на разбитую стену напротив.

— Думаю, — сказал он. — Иногда. Мать там, сестра. Корова Маруська.

— Корова живая, наверное.

— Наверное, — сказал он. — Немцы туда ещё не дошли — мы из Воронежа, далеко. — Он помолчал. — А ты думаешь о доме?

Я думал секунду.

— Думаю, — сказал я.

— О чём думаешь?

— О том, что дом — это не место, — сказал я. — Это когда есть смысл там, где ты.

Огурцов смотрел на меня.

— Умно, — сказал он. — Но непонятно.

— Потом поймёшь, — сказал я.

— После войны?

— После.

Он кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, доживём.

Рудаков вышел через час.

Лицо у него было такое, каким бывает, когда приказ получен, понят и уже не нравится, но делать нечего.

— Задача, — сказал он, собрав командиров у стены. — Нам выделяют участок на северо-западном фланге. Река Вопь, переправа у деревни Холм. Немцы пытаются форсировать третий день — держим, но с трудом. Нам — усилить.

— Сколько там? — спросил Капустин.

— Было два батальона. Сейчас — меньше.

— Артиллерия?

— Одна батарея, три орудия. Два ствола в строю.

— Авиация?

— Нет.

Короткое молчание.

— Когда выдвигаемся? — спросил я.

Рудаков посмотрел на меня — я был младшим по звонию в этом кругу, но уже перестал стесняться задавать вопросы. И он перестал удивляться.

— Сегодня к вечеру нужно быть на месте.

— Хорошо, — сказал я. — Мне нужно сначала посмотреть.

— Что посмотреть?

— Дорогу к переправе. Немецкие позиции на западном берегу — хотя бы приблизительно. И слабые места в нашей обороне — если есть.

— Есть, — сказал Рудаков. — Поэтому нас и зовут.

— Тогда — час на разведку, потом выдвижение.

Рудаков смотрел на меня. Потом кивнул.

— Час. Возьми кого хочешь.

Я взял Огурцова и Петрова. Три человека — быстро, незаметно, достаточно.

Река Вопь здесь была неширокая — метров тридцать, берег высокий с нашей стороны, низкий с немецкой. Это было в нашу пользу. Переправа — деревянный мост, наполовину разбитый, середина провалена. Немцы пытались идти вброд — я видел следы: вмятины на глине западного берега, брошенные понтоны.

Позиции на нашем берегу — окопы, пулемётные гнёзда. Я прошёл вдоль, смотрел. Слабое место было очевидно: северный фланг, метров двести от переправы, там берег понижался и деревья подходили близко к воде. Немцы могли форсировать там скрытно.

Почему не форсировали ещё — непонятно. Может, не заметили. Может, берегли силы.

Я запомнил и пошёл обратно.

Рудакову доложил коротко. Он слушал, смотрел на карту.

— Северный фланг, — повторил он.

— Там нужен пулемёт и минимум отделение, — сказал я. — Постоянно, не по ротации.

— У меня там двое, — сказал он.

— Нужно больше.

— Ларин, у меня на всей линии — люди в обрез.

— Знаю, — сказал я. — Но если немцы форсируют там — фланг открыт, и тогда на всей линии не хватит людей вообще.

Рудаков смотрел на карту.

— Поставлю отделение, — сказал он наконец. — Твоё.

Я кивнул.

— И пулемёт Харченко туда, — добавил я.

— Харченко туда, — согласился Рудаков. — Всё?

— Почти, — сказал я. — Ещё одно. На дороге от Ярцево к переправе — немцы могут попробовать отрезать подкрепление, если узнают, что мы пришли. Нужна засада на дороге.

— Засада где?

— Там, — я показал на карте. — Поворот, лесной массив с двух сторон. Если они пустят разведку по дороге — накрываем там, не пускаем к городу.

Рудаков смотрел на карту долго.

— Кто пойдёт?

— Я, — сказал я.

— Ты только что поставил себя на северный фланг.

— Сначала — засада, — сказал я. — Если немцы не сунутся к вечеру — возвращаюсь на фланг. Если сунутся — там и буду.

— А если сунутся и на фланг одновременно?

— Тогда Огурцов за старшего на фланге, — сказал я. — Он справится.

Рудаков смотрел на меня.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Ты ефрейтор.

— Так точно.

— Командуешь как полковник.

Я промолчал.

— Это не жалоба, — сказал он. — Просто наблюдение. — Он снова посмотрел на карту. — Бери людей, организуй засаду. Пять человек — больше не дам.

— Хватит, — сказал я.

Засаду я поставил на повороте, как планировал.

Пять человек: я, Деревянко, Фомин и двое от Рудакова — Мельник и Тищенко, которых я уже знал по ночному налёту. Надёжные.

Ждали два часа.

Немцы пришли в начале четвёртого — небольшая разведгруппа: мотоцикл с коляской и два грузовика с пехотой. Человек двадцать, не больше. Шли уверенно, без боковых дозоров — видимо, считали дорогу безопасной.

Я ждал, пока головной мотоцикл войдёт в поворот.

— Огонь, — сказал я.

Первые три секунды — по мотоциклу и по кабинам грузовиков. Мотоцикл встал поперёк дороги. Первый грузовик ударил в него, закрыл проезд. Второй затормозил — и оказался в секторе Деревянко.

Из кузовов посыпала пехота.

Немцев было больше, чем казалось — я не успел точно сосчитать, двадцать пять, может тридцать. Они рассыпались быстро, профессионально, начали охватывать нас с флангов. Хорошие солдаты.

— Уходим, — сказал я.

— Уже? — спросил Фомин.

— Уже, — сказал я. — Мы сделали своё.

Мы сделали главное — перекрыли дорогу. Головной мотоцикл поперёк, первый грузовик в него — проезда нет, немцы вынуждены разворачиваться или расчищать. Это время. Нам нужно было время, не их уничтожение.

Ушли в лес — быстро, по заранее намеченному пути. Немцы стреляли в спину, но в лесу и в темноте — мимо.

Фомин получил осколок в плечо — не осколок даже, рикошет от дерева. Неглубоко, но кровило. Я замотал на ходу, не останавливаясь.

— Терпишь? — спросил я.

— Терплю, — сказал он. —