Отсюда и до победы! - Василий Обломов

— Войди, — сказал он.

Я вошёл. Блиндаж был тесный, пахло землёй и сырым деревом.

— Рудаков сказал, — произнёс я.

Воронов поднял взгляд.

— Что именно?

— Про взвод. Что ваша идея.

Он смотрел на меня секунду. Потом опустил карандаш.

— Садись, — сказал он.

Я сел на ящик у стены.

— Ты умеешь командовать людьми, — сказал Воронов. — Это редкость. Большинство людей умеют либо действовать сами, либо командовать — редко то и другое вместе. Ты умеешь оба.

— Я ефрейтор с месяцем службы, — сказал я.

— По документам, — сказал он. — По факту — не ефрейтор.

Я смотрел на него.

— Воронов. Вы умный человек.

— Стараюсь.

— Тогда вы понимаете, что то, что я умею, — не объясняется документами.

— Понимаю.

— И это вас не беспокоит?

Он думал секунду.

— Беспокоит, — сказал он честно. — Но меньше, чем беспокоило бы отсутствие таких людей. — Пауза. — На войне нужны результаты. Как получены — второй вопрос.

— Особый отдел думает иначе, — сказал я.

— Особый отдел думает о своём, я думаю о своём, — сказал Воронов. — Мне нужен командир взвода, который умеет воевать. Ты умеешь. Остальное — не моя задача.

Это был честный и немного циничный ответ. Именно такой, какой я ожидал от него.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — сказал он и снова взял карандаш.

Разговор был окончен.

Вернувшись на фланг, я нашёл Капустина у реки.

Он стоял на берегу и смотрел на воду — просто стоял, руки в карманах шинели. Без зеркальца, без бритвы — с трёхдневной щетиной. Первый раз я видел его небритым.

— Капустин, — сказал я.

Он обернулся.

— Слышал? — спросил я.

— Слышал, — сказал он. — Рудаков сказал.

— Ваш рапорт приложили к реляции.

— Знаю.

Мы стояли рядом, смотрели на реку. Она текла как всегда — медленно, коричневатая, с листьями на поверхности.

— Капустин, — сказал я.

— Да.

— Когда вы написали первый рапорт — в пуще — вы понимали, что это запустит какой-то процесс?

— Надеялся, — сказал он. — Не был уверен.

— Зачем надеялись?

Он думал секунду.

— Потому что такие вещи не должны теряться, — сказал он. — Война большая. Людей много. Всё теряется. Я хотел, чтобы хотя бы это — не потерялось.

— Почему именно это?

Он посмотрел на меня.

— Потому что ты спасал людей, Ларин. Конкретных людей, которые шли за тобой. Это должно быть записано.

Я смотрел на реку.

— Спасибо, — сказал я. В четвёртый раз это слово, и оно всё ещё было единственно точным.

— Не благодари, — сказал он. — Я писал то, что видел.

Он постоял ещё минуту. Потом достал из кармана маленькое зеркальце, прислонил к стволу берёзы рядом, достал бритву.

Я смотрел на него и думал: вот. Нашёл время.

Немцы пришли следующей ночью.

Не там, где я ожидал.

Я ожидал повторения — снова северный фланг, снова вброд. Логика подсказывала: попробовали однажды, попробуют снова. Но они оказались умнее: атаковали в центре, где мост разбитый, — видимо, нашли способ навести переправу в темноте. И одновременно — небольшая группа на нашем фланге, как отвлекающий манёвр.

Я понял это, когда услышал стрельбу в центре.

— Огурцов, — сказал я. — Здесь — ты. Если полезут в воду — работаешь сам.

— А ты?

— В центр.

— Один?

— Петров со мной.

Огурцов смотрел на меня секунду. Потом кивнул.

— Не геройствуй, — сказал он.

— Воронов говорил то же самое устами Рудакова, — сказал я.

— Умные люди, — сказал Огурцов.

В центре было плохо.

Немцы навели переправу — не мост, плоты, три штуки, самодельные. На каждом по десять человек. Первый плот уже у берега, с него высаживалась пехота. Наши держали, но двое убитых уже лежали у окопов.

Я оценил ситуацию за несколько секунд.

Первый плот — уже не остановить, там высадились. Второй плот — на середине реки. Третий — только отошёл от берега.

— Петров, — сказал я. — Видишь второй плот?

— Вижу.

— Бьёшь по людям на нём. Не по плоту — по людям. Сектор твой.

— Понял.

— Не останавливаешься. Пока есть кого бить — бьёшь.

— Понял, — повторил он. И лёг, и начал работать. Методично, без лишних движений — так, как я его учил.

Я пошёл к первому плоту.

Там уже шёл рукопашный бой — наши и немцы вперемешку, темно, непонятно. Я вошёл в это и работал — быстро, без раздумий, выбирая правильный момент и правильную точку. Три минуты, может четыре.

Потом — тишина на этом участке.

Второй плот — Петров остановил. Я видел, как плот медленно разворачивало течением, люди на нём не двигались.

Третий плот повернул назад.

На рассвете Рудаков обходил позиции.

Дошёл до центра, посмотрел на разбитые плоты, на убитых — наших и немецких. Посмотрел на меня.

— Ты был здесь?

— Был.

— Как оказался?

— Понял, что атака в центре — основная, — сказал я. — На фланге — отвлекающая. Оставил Огурцова, пришёл сюда.

— Правильно понял?

— Правильно.

Он смотрел на разбитые плоты.

— Потери?

— Трое убитых в центре, — сказал я. — На фланге — ноль. Немцев — не считал.

— Посчитаешь?

— Сейчас, — сказал я.

Я прошёл вдоль берега, посчитал. Восемнадцать тел на нашем берегу — те, что успели высадиться с первого плота и не ушли обратно. На плотах не считал — там не всё видно.

— Восемнадцать на берегу, — доложил я. — На плотах — не меньше десяти.

Рудаков слушал молча.

— Иди спать, — сказал он.

— Не сплю с позапрошлой ночи, — сказал я.

— Я знаю, — сказал он. — Поэтому говорю: иди спать.

Я спал четыре часа.

Проснулся от голоса Петрова — тихого, он старался не будить.

— Ларин. Рудаков зовёт.

— Иду.

Поднялся. Голова тяжёлая после короткого сна — хуже, чем если бы не спал вовсе. Это всегда так бывает, когда спишь меньше нормы.

Рудаков стоял у блиндажа с Вороновым и ещё одним человеком — незнакомым, в форме с петлицами майора, лицо незапоминающееся.

— Ларин, — сказал Рудаков. — Это майор Громов из штаба дивизии.

Громов смотрел на меня. Взгляд изучающий — быстрый, оценивающий. Профессиональный взгляд.

— Ларин Сергей Иванович? — спросил он.

— Так точно.

— Ефрейтор?

— Так точно.

— Пока ефрейтор, — сказал Рудаков.

Громов кивнул — не Рудакову, себе.

— Я читал реляцию, — сказал он. — И рапорт Капустина. И отдельную записку майора Сереброва.

Я молчал.

— Три документа на одного ефрейтора, — сказал Громов. — За месяц.

— Месяц был насыщенный, — сказал я.

Громов смотрел на меня — без улыбки, без раздражения. Просто смотрел.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказал он. — Отдельно.

— Хорошо.

Мы отошли в сторону — метров тридцать, за угол блиндажа. Сели на брёвна.

— Серебров написал интересную вещь, — сказал Громов.

— Что именно?

— Что