Отсюда и до победы! - Василий Обломов

Тридцать человек — моих двенадцать и ещё восемнадцать от Рудакова. Среди своих — Огурцов, Петров, Харченко с пулемётом, Деревянко. Надёжный костяк.

Шли быстро — лес я уже знал, выбирал путь без раздумий. Овраг нашли за двадцать минут.

Я расставил людей за десять минут: Харченко с пулемётом на левом фланге, перекрывает дно оврага. Деревянко с шестью людьми — правый фланг, обходная тропа за оврагом. Основная группа — по центру, я с Огурцовым и Петровым.

— Слушать меня, — сказал я негромко. — Подпускаем вплотную к оврагу. Первый огонь — по моей команде. Потом работаем и отходим — пятьдесят метров назад, снова встаём. Потом ещё пятьдесят. Понятно?

Кивали.

— Главное — не останавливаться на одном месте. Ударили, отошли, снова ударили.

— Как засада, — сказал кто-то из рудаковских.

— Как засада, — согласился я. — Только подвижная.

Ждали семь минут.

Немцы шли не тихо — в лесу трудно идти тихо большой группой. Я слышал их за минуту до появления: треск веток, приглушённые команды, звяканье снаряжения.

Вышли на край оврага — первые пятеро, потом ещё, потом колонной.

Я ждал.

Пятнадцать метров. Десять.

— Огонь.

Харченко ударил первым — так было договорено. Пулемётная очередь по голове колонны. Потом — с флангов и по центру.

Немцы среагировали профессионально — рассыпались, залегли, начали стрелять в ответ. Хорошие солдаты.

Но мы уже отходили.

Три раза мы их останавливали.

Три раза ударяли и отходили на пятьдесят метров. Немцы каждый раз перегруппировывались, осторожничали, боялись засады. Теряли время.

Потери с нашей стороны: двое раненых — Фомин снова, в ту же руку что и в прошлый раз, только другое место. Это было почти смешно — если бы не больно. И ещё один из рудаковских — осколком в ногу, идти может, бежать нет.

К третьему отходу я получил сигнал от Воронова — условный, через посыльного: склады эвакуированы.

— Уходим, — сказал я.

— Совсем? — спросил Огурцов.

— Совсем. Задача выполнена.

Мы ушли в лес — быстро, не давая немцам понять, что отступаем, а не перегруппировываемся.

Немцы дошли до складов. Нашли пустое место, несколько брошенных ящиков, следы поспешной эвакуации.

Ничего ценного.

Рудаков встретил нас у штаба.

Смотрел на двух раненых, на усталые лица.

— Сколько времени выиграли?

— Больше часа, — сказал я. — Воронов успел?

— Успел, — сказал Рудаков. — Вывезли почти всё.

— Почти?

— Один ящик с патронами бросили — тяжёлый, лошадь не тянула.

— Ящик — не страшно.

— Не страшно, — согласился он.

Он смотрел на меня секунду.

— Потери?

— Двое раненых. Убитых нет.

— Хорошо.

— Можно было лучше, — сказал я. — Если бы разведка работала нормально — знали бы об их обходе заранее.

Рудаков смотрел на меня.

— Это упрёк?

— Это наблюдение, — сказал я. — Разведки не хватает. Я говорил.

— Людей не хватает.

— Людей не хватает везде, — сказал я. — Но разведка окупается больше, чем что-либо ещё. Один человек с хорошей информацией стоит роты.

Рудаков молчал секунду.

— Что предлагаешь?

— Выделить мне четырёх-пятерых, — сказал я. — Я буду их учить и водить. Постоянная разведгруппа, не по ротации.

— Четырёх-пятерых помимо взвода?

— Помимо.

— Это много.

— Это инвестиция, — сказал я. — Сегодня они нам обошлись дороже, чем стоили бы пятеро разведчиков.

Рудаков смотрел на меня.

— Логично, — сказал он наконец. — Отберёшь сам?

— Сам.

— Хорошо. — Он повернулся уходить. — Ларин.

— Да.

— Ты сказал — наблюдение, не упрёк.

— Так и есть.

— Я принял как упрёк, — сказал он. — И правильно принял.

Ушёл.

Я отобрал пятерых за два дня.

Критерии простые: наблюдательность, физическая выносливость, умение молчать. Последнее — самое важное и самое редкое. Люди, которые умеют молчать в нужный момент, встречаются реже, чем люди, которые умеют стрелять.

Огурцов был первым — само собой.

Петров Коля — вторым. Я думал о нём дольше: восемнадцать лет, молодой, опыта мало. Но у него было то, что не купишь и не научишь — природная тихость. Он двигался в лесу почти бесшумно, сам по себе, без объяснений. Это редкость.

Третий — Сашко, один из рудаковских, которого я уже знал по двум операциям. Молчаливый, наблюдательный, в лесу ориентировался хорошо.

Четвёртый — Мельник, тоже рудаковский. Хороший стрелок, аккуратный.

Пятый — неожиданно — Зуев.

Он сам попросился.

Пришёл вечером, сел рядом без приглашения.

— Возьми меня, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Вы политрук.

— Я человек, который три недели ходил по немецким тылам один, — сказал он. — До того, как нашёл вас.

Это было правдой. Я об этом знал, но как-то убрал на дальний план.

— Зачем вам разведка?

— Потому что это полезно, — сказал он. — Я умею наблюдать и запоминать. Политработа и разведка — ближе, чем кажется: обе про людей, про то, как они думают и что делают.

Я думал.

— Стрелять умеете?

— Умею. Не так хорошо, как Огурцов, но умею.

— Ходить тихо?

— Ходил три недели один. Если бы не умел — не дошёл бы.

— Приказы выполнять без обсуждения?

Он смотрел на меня.

— Это вопрос или проверка?

— Вопрос.

— Выполняю, — сказал он. — Но потом обсуждаю. Если есть что обсуждать.

Честный ответ. Я принял.

— Хорошо, — сказал я. — Берём.

Он кивнул — спокойно, без торжества.

— И ещё, — сказал он.

— Что?

— Записку Капустина — ту, аналитическую. Я читал перед отправкой, Капустин показал.

— И?

— Там правильно написано, — сказал он. — Всё точно.

— Вы ожидали, что там будет неточно?

— Я ожидал, что он напишет меньше, чем видел, — сказал Зуев. — Люди обычно пишут меньше. Капустин написал всё.

— Это хорошо?

— Это честно, — сказал он. — Честность важнее хорошо.

Он встал, пошёл в лагерь.

Я сидел один.

Записка Капустина ушла в штаб армии — через Громова. Рапорт Сереброва лежал где-то в разведотделе фронта. Реляция Рудакова — в штабе дивизии. Три документа, три уровня. Где они лежат сейчас, у кого на столе, читал ли их кто-нибудь — я не знал и не мог знать.

Но они существовали. Это было что-то.

На следующей неделе провёл первое занятие с разведгруппой.

Утром, до завтрака. Шесть человек в лесу, метрах в двухстах от лагеря.

Начал с простого.

— Первое правило, — сказал я. — В разведке нет героев. Герой — это человек, который делает то, чего не должен делать. Разведчик делает только то, что нужно. Не больше.

— Не воевать? — спросил Петров.

— Не воевать, пока не надо, — поправил я. — Ваша задача — информация. Вы увидели — ушли — доложили. Всё. Если вступили в бой — значит, что-то пошло не так.

— А если нет выхода?

— Тогда — да, воюем, — сказал я. — Но это исключение, не правило.

Зуев слушал внимательно — записывал в блокнот. Это немного раздражало: в