Отсюда и до победы! - Василий Обломов

людьми. Знал, что часть командиров будет под него расстреляна — не за трусость, а за то, что попали в окружение не по своей вине. Знал, что семьи некоторых из этих людей действительно арестуют.

Знал, что в конечном счёте он сыграет ту роль, которую ему отводили — и другую роль тоже.

Держать было нужно. Это было правдой. Без жёсткой воли сорок первый год мог стать последним.

Но цена этой воли — тоже была. И я знал эту цену точнее, чем кто-либо в этом лагере.

— Ларин.

Я обернулся.

Зуев стоял в двух шагах. Смотрел на меня — внимательно, как всегда.

— Вы слушали с таким лицом, — сказал он.

— С каким?

— Я уже говорил однажды, — сказал он. — Как будто вам больно.

Я смотрел на воду.

— Приказ жёсткий, — сказал я.

— Война жёсткая, — сказал он. Эту фразу он уже говорил — в пуще, у ночного огня.

— Да, — сказал я.

— Вы не согласны с приказом.

Это не был вопрос. Он уже знал ответ — ещё с того разговора в пуще.

— Я выполняю приказы, — сказал я. — Я уже говорил.

— Говорили, — согласился Зуев. — Но на этот раз — хочу понять точнее. Что именно вас беспокоит.

Я думал секунду. Говорить или нет — этот вопрос я мог не задавать: ответ я знал ещё до того, как он подошёл. Зуев не донесёт. Не потому что лоялен ко мне — он лоялен к истине, а это другое. Он услышит, подумает, сохранит при себе.

— Семьи, — сказал я.

— Семьи?

— «Семьи подлежат аресту», — процитировал я. — Жена и дети человека, который попал в окружение. Который, возможно, дрался до последнего и всё равно оказался в кольце — потому что штаб просчитался, потому что связи не было, потому что так сложилось. Его арестуют. Или расстреляют. И его семью — арестуют.

Зуев слушал.

— Это не наказание за трусость, — продолжал я. — Это наказание за обстоятельства.

— Иногда трудно отличить одно от другого, — сказал Зуев.

— Трудно, — согласился я. — Именно поэтому — страшно.

Молчание.

— Вы думаете, что кто-то из наших окажется в такой ситуации, — сказал Зуев.

— Да, — сказал я.

— Кто?

Я не ответил.

— Вы знаете что-то, что мы не знаем, — сказал он тихо. Не обвинение — наблюдение.

— Я думаю о вероятностях, — сказал я осторожно. — Мы на фланге. Немцы давят. Если они прорвут центр — мы можем оказаться отрезаны. Это вероятность, не факт.

Зуев смотрел на меня.

— Рудаков думает об этом?

— Рудаков умный командир, — сказал я. — Думает.

— Но не говорит.

— Не говорит, — согласился я.

Зуев помолчал.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Что нужно делать?

— Сейчас — работать, — сказал я. — Держать позиции, налаживать разведку, готовить запасные маршруты выхода. Если случится плохое — у нас будет план.

— Запасной маршрут выхода — это не по приказу, — сказал Зуев.

— Планирование — всегда по уставу, — сказал я.

Он думал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я принимаю. — И после паузы: — Вы когда-нибудь прямо говорите то, что думаете?

— Прямо говорю, — сказал я.

— Но не всё.

— Никто не говорит всё, — сказал я.

Он согласился с этим без слов.

Рудаков поднял меня после обеда.

— Ларин. Сядь.

Я сел. Мы были вдвоём — Воронов куда-то ушёл.

Рудаков помолчал секунду. Это была непривычная для него пауза — он обычно говорил без раскачки.

— Ты слышал приказ, — сказал он.

— Слышал.

— Как ты его оцениваешь?

Я смотрел на него. Странный вопрос для майора — спрашивать оценку у младшего сержанта.

— Зачем вам моя оценка?

— Потому что твоя оценка обычно точная, — сказал он.

Я думал секунду.

— Приказ нужен, — сказал я. — Дисциплина нужна, и она разрушилась в первые недели — я видел это сам. Без жёсткой воли держать невозможно.

— Но?

— Но исполнение может убить тех, кого не нужно убивать, — сказал я. — Командиры, которые попадут в окружение не по своей вине, — они под этот приказ тоже попадают.

— Это ты называешь «жёсткие меры убивают своих».

— Это я называю так, — согласился я.

Рудаков помолчал.

— Под этот приказ мог попасть Капустин, — сказал он вдруг.

Я посмотрел на него.

— В первые дни, — продолжал Рудаков. — Он вёл роту через немецкие тылы три недели без связи. Формально — отступление. Формально — его семья под арест.

— Я знаю, — сказал я.

— И ты тоже, — сказал Рудаков. — И я. И половина этого батальона.

Молчание.

— Именно поэтому приказ страшный, — сказал я.

— Именно, — сказал Рудаков. — Но ты сказал — нужный.

— Нужный и страшный — не противоречат друг другу, — сказал я.

Рудаков смотрел на меня.

— Ты умеешь держать два противоречивых факта одновременно, — сказал он.

— Учусь, — сказал я.

— Это трудно.

— Трудно, — согласился я.

Рудаков откинулся на бревно за спиной.

— Я думал о запасных маршрутах, — сказал он.

— Я тоже, — сказал я.

— Зуев тебе сказал?

— Нет, — сказал я. — Сам думал.

— Когда начал думать?

— С того дня, как прочитал немецкую карту в пуще, — сказал я. — Там было видно направление их движения. Если они пойдут так, как шли — в октябре будет опасно.

Рудаков смотрел на меня.

— Октябрь, — повторил он.

— Приблизительно, — сказал я. — Может, раньше.

— Откуда такая точность?

— Логика движения войск, — сказал я осторожно. — Темп наступления, расстояния, сезон. Грязь в октябре замедлит, но не остановит.

Рудаков молчал долго. Я ждал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Готовь маршруты. Тихо, без огласки. Только Воронов знает.

— И Зуев? — спросил я.

— Зуев напишет рапорт, — сказал Рудаков.

— Зуев напишет рапорт в любом случае, — сказал я. — Но он не напишет то, что может навредить. Я ручаюсь.

Рудаков думал.

— Ладно, — сказал он. — Зуев тоже.

Запасные маршруты я начал готовить в тот же день.

Не карту — карту могут найти. Просто ходил, смотрел, запоминал. Три маршрута на восток: один по реке, вдоль берега, в обход немецких позиций. Второй — лесом, севернее, более длинный но более скрытный. Третий — через болото, с гатью — если снова придётся.

Петров Коля ходил со мной. Не потому что я взял — сам пристроился.

— Вы готовите выход, — сказал он на второй день.

— Разведываю местность, — сказал я.

— Это одно и то же, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Умный стал, — сказал я.

— Учусь, — сказал он без иронии.

Мы шли по берегу реки. Сентябрь разворачивался во всю красоту — листья начали желтеть, воздух стал резче, вода потемнела. Красиво, если не знать, что происходит.

— Ларин, — сказал Петров.

— Да.

— Тот приказ. Про семьи.

— Что про него?

— Моя мать — если со мной что-нибудь случится — с ней ничего не будет?

Я остановился.

Посмотрел на него — восемнадцать лет,