Вожатый из 90-х - Валерий Александрович Гуров

Он стоял чуть в стороне. Кровь на губе уже темнела, подсыхая коркой. В лице не было ни благодарности, ни облегчения, но и дешёвой пацанской бравады тоже не было. Он смотрел на меня в упор — оценивал. Именно так. Как новую переменную, которая влезла в расклад не так как раньше и не по тем правилам, к которым тут все привыкли.

Во взгляде у пацана сразу читалось всё, что мне требовалось на первом заходе: недоверие, холодная голова, раздражение и очень неприятное для него признание того, что я не тряпка. Он уже понял, что в восприятии Романа Михайловича что-то сдвинулось, только пока не мог уложить это в понятную для себя форму.

Я задержал на нём взгляд чуть дольше, чем на остальных. Леон заметил сразу, вскинул подбородок и процедил:

— Тебя никто не просил влазить.

Сказал и резко пошёл к выходу из спортблока.

Мелкий, сухой, ядовитый. Весь в отца.

Олег Дмитриевич подошёл ближе и напомнил уже совсем деловым голосом:

— До утра, Роман Михайлович. Покажите на бумаге, чем вы собираетесь держать в узле красных.

Я кивнул. Прекрасно понимал, что директор, да и вся эта компания, просто затыкали мной дыру до приезда нового специалиста. Удобно. Временно. С полной уверенностью, что держат ситуацию под контролем. Самое смешное было в том, что жрать их потом начну именно я.

Со спортплощадки мы уходили той же кучкой, что и пришли. Впереди шёл Олег Дмитриевич, хмурый и сосредоточенный. Чуть позади, поджимая губы — Елена Сергеевна, вся сбившись в комок раздражения. За ней семенил очкастый, в котором уже накапливалась длинная, правильная обличающая речь. Сбоку катился толстый, тяжело дыша и время от времени промокая лицо платком.

Я шёл рядом с ними и чувствовал, как из тела медленно уходит адреналин, а вместо него приходит честная усталость — расплата за каждое движение. Шея тянула и горела. Под рёбрами ныло после рывка. Спина напоминала, что её сегодня тоже использовали вразрез с инструкцией по эксплуатации. Хотелось на минуту прислониться к стене, закрыть глаза и спокойно вдохнуть, только в этой процессии обиженных административных достоинств показывать слабость было бы очень глупо.

Разумеется, никто меня не поздравлял. Никто не сказал, что я выручил. Система за реальный результат благодарить не умеет. Она сперва пугается, потом злится, а потом срочно обкладывает этот результат условиями, чтобы вернуть себе лицо.

Первой тишину нарушила Елена Сергеевна.

— Сразу предупреждаю, Роман Михайлович: никаких повторений сегодняшнего.

Я повернул к ней голову. Шею дёргать лишний раз не хотелось, поэтому смотрел чуть ниже, чем ей было бы комфортно. Там, кстати, и правда было на что посмотреть, только сейчас интерес у меня был всё-таки анатомический: шея не прощала резких движений.

— Пусть поубивают друг друга в следующий раз? — уточнил я.

Она мгновенно поджала губы. Очкастый, который только и ждал, когда высказаться, тут же полез вперёд:

— Сегодняшнее событие создало прецедент недопустимого силового контакта с участниками программы. Вы подменяете понятия. Наличие кризиса не отменяет требований к профессиональному поведению и этике.

— У вас там один участник вбивал другого в паркет у всех на глазах, — ответил я. — Поведение у них было вполне понятное. А вот профессионализм с вашей стороны я так и не увидел.

Толстый рядом шумно сопел, но молчал. Умный мужик. Самый безопасный в этой компании. Пока остальные мерялись формулировками, он, похоже, просто хотел пережить этот день.

Олег Дмитриевич даже не обернулся.

— Хватит, коллеги. Роман Михайлович объяснил, что изложит свою схему письменно и защитит на утреннем собрании.

Елена Сергеевна всё-таки не удержалась:

— И без вашей самодеятельности. Эта группа сложная. Любое неверное движение даст цепную реакцию. Есть этапность, стратегия сопровождения, протоколы…

Леночка запнулась, поймав мой взгляд на линии декольте, и нервно поправила вырез.

— До утра, Роман Михайлович, — сказала она уже суше. — С подробным описанием рамок, ограничений и допустимых инструментов.

— И с внятным обоснованием, на чём вообще построена ваша концепция, — добавил очкастый.

— И чтобы потом никто не сказал, что мы пустили это в работу с закрытыми глазами, — пробормотал толстый.

Я посмотрел по очереди на всех троих и ничего не ответил. Потом просто повернулся и пошёл к себе.

Весёлый вышел вечер.

В кабинет я вошёл уже на остатке хода. Щёлкнул замком, сделал ещё пару шагов к зеркалу и тяжело выдохнул.

Картина в отражении была честная, а потому раздражала. Передо мной стоял уже не тот мужик, который когда-то одним взглядом собирал людей в строй. Из зеркала смотрел молодой, худой, ещё толком не обжившийся в этом теле парень, в чужом кабинете, с чужим именем на бейдже и чужой должностью, которую я только что подмял под себя.

Я криво усмехнулся отражению.

— Ну что, Ромка. Будем становиться мужчиной.

Расстегнул рубашку резкими движениями. Пальцы сперва слушались через раз, а перед глазами замелькали блики и звёздочки. На второй пуговице я раздражённо цокнул языком.

— Давай, красавец. Ты ещё в обморок рухни для полноты образа.

Наконец стащил рубашку и бросил на спинку стула. Ткань шлёпнулась мокрым комом. Майка под ней была такая, что хоть выжимай. Я посмотрел на это без всякой жалости. Жалость в таких историях только мешает. До утра мне надо было положить методику на стол директора.

Во рту пересохло. Я огляделся, увидел у стены огромную бутыль с водой. Подошёл и на секунду замер. Штуковина была мне в новинку. С виду шкафчик для воды, только с носиком и двумя кнопками. Я прищурился, осмотрел его спереди, потрогал пластик, потом нажал одну кнопку — ничего. Подставил стаканчик не туда. Поправил. Нажал сильнее. Аппарат вдруг булькнул, кашлянул воздухом и только потом выдал тонкую струйку. Я хмыкнул.

Налил, сделал несколько жадных глотков. Холодная вода прошла по горлу, и стало чуть легче.

Потом упёрся ладонями в стол и постоял так пару секунд, глядя вниз. Расклад после площадки сложился окончательно. Силовой заход в лоб я уже использовал. Ещё один такой номер — и это тело сложится прямо там, где дернулся. Значит, дальше выигрывать придётся иначе. Головой. По крайней мере, до того момента, пока я не приведу это новое тело в нужные физические кондиции.

На столе лежали папки, чистые листы, ручки, какие-то распечатки, цветные стикеры и прочая канцелярская мишура. Я подвинул к себе ближайшую папку, сел в кресло, подтянул лист поближе, взял ручку и покрутил её