Физрук по понятиям - Евгений Анатольевич Попов

Утро было свежее, солнечное. Суббота, город ещё спал. Редкие прохожие, собачники с мелкими шавками, дворник с метлой. Я бежал трусцой, дышал через раз, но не останавливался. В парке, в дальней его части, я ещё в прошлый раз заметил старую спортивную площадку — турник, брусья, покосившаяся скамейка для пресса. Советское наследие, ржавое, но крепкое. То, что надо.

Добежал я до неё, честно говоря, еле живой. Остановился, упёрся руками в колени, отдышался. Сердце колотилось где-то в горле, в глазах плыли круги. «Позор, Серёга, — думал я. — Раньше ты по двадцать раз подтягивался, а теперь до турника доползти не можешь».

Подошёл к перекладине. Подпрыгнул, ухватился. Руки Вениамина были тонкими, слабыми, а ладони мягкими, без единой мозоли. Я повис и попытался подтянуться. Раааааааз. Тело напряглось, задрожало, но вверх не пошло. Я дёрнулся снова — бесполезно. Висел, болтался, как сосиска на верёвке, и матерился сквозь зубы.

— Да что ж ты за мешок с дерьмом, Веня! — рычал я, пытаясь подтянуться хотя бы на сантиметр. — Ты вообще в своей жизни хоть раз на турник залезал⁈ Да кто ж ты такой и кто тебя принял учителем физкультуры в школу! Ох, надо выяснить твое прошлое…

Руки соскользнули. Я рухнул вниз и приземлился ровно на задницу, подняв облако пыли. Боль была не столько физической, сколько унизительной. Я сидел на земле, злой как чёрт.

— Глянь, глянь! Физрук-лошара! Болтается как пенопласт в проруби!

Я поднял голову. На дорожке стояли двое пацанов. Лет по пятнадцать-шестнадцать, одеты в спортивные костюмы, но явно не из нашей школы — я бы запомнил эти наглые рожи. Один — долговязый, с прыщавым лицом и длинными руками, второй — коренастый, с бычьей шеей и маленькими глазками. Они ржали, тыкая в меня пальцами.

— Эй, дядя, ты чё, физрук, а подтянуться не можешь? — крикнул долговязый. — Чему ты детей учишь? Как пятую точку на турнике отбивать?

— Да он вообще не тренер, — подхватил коренастый. — Он лох. Нам с ними играть через неделю, а они даже команду собрать не могут.

Я поднялся и отряхнул штаны. Внутри закипала знакомая холодная ярость. Я уже было открыл рот, чтобы ответить этим щенкам так, как отвечал в девяностые, но тут из-за деревьев вышли ещё двое.

Савельев. И кажется Кузнецов, который в первый день цедил что-то из банки. Они шли молча, в руках у Савельева был баскетбольный мяч. Увидев меня, а потом тех двоих, Савельев нахмурился и остановился.

Долговязый и коренастый тоже заметили их. Смех стих. Повисла напряжённая пауза — как перед дракой. Пацаны смотрели друг на друга набыченно, как молодые петухи перед стычкой.

— Чего надо, Козырь? — спросил Савельев, глядя на долговязого.

— Да так, — протянул тот, — любуемся на вашего тренера. Красавец. Прям суперзвезда спорта больших достижений. На турнике вон как лихо висит.

Савельев шагнул вперёд.

— Вали отсюда, Козырь. Это наш парк. Кузя, подтверди.

Кузнецов молча сжал кулаки.

— Ваш? — хмыкнул коренастый. — С каких пор? Тут вообще-то все гуляют.

Я поднял руку.

— Стоп. Тихо.

Пацаны замерли. Я подошёл к долговязому, встал напротив. Он был выше меня на полголовы, но смотрел с опаской — видимо, чуял что-то. В моих глазах, в том, как я стоял — расслабленно — было нечто, чего он не мог понять, но от чего внутри у него ёкало.

— Слышь, пацан, — сказал я тихо, почти ласково. — Ты меня не знаешь. И слава богу, что не знаешь. Потому что те, кто меня знал раньше… В общем они теперь ведут себя тихо и не высовываются.

Козырь сглотнул, но продолжал набыченно смотреть. Коренастый за его спиной переминался с ноги на ногу.

— Ты щас думаешь: «Чё этот доходяга мне сделает?» — продолжил я, закуривая невидимую сигарету (привычка, пальцы сами сложились). — А я тебе скажу, что сделаю. Ничего. Прямо сейчас — ничего. Но я запомню твою рожу, пацан. И твои слова запомню. Про «лошару» и «пенопласт в проруби». А жизнь, она длинная. И никто не знает, где через год, через два кто окажется и кто кому понадобится. Может, твоя сестра будет у меня учиться. Может, твой батя захочет со мной о чём-то договориться. И вот тогда я вспомню. И тогда мы побазарим по-другому. Ты понял, о чём я?

Козырь молчал. Я видел, как в его глазах мелькнуло непонимание, а потом — смутная тревога. Он не привык к таким разговорам. Он привык, что всё решается здесь и сейчас: либо ты сильнее, либо тебя опускают. А тут ему предлагали какую-то длинную игру, правил которой он не знал.

— Ты кто вообще такой? — выдавил он наконец.

— Я — человек, который видел, как ломаются судьбы из-за одного не того слова, когда потом не могут ответить за свой базар — ответил я. — И поверь, я не хочу, чтобы твоя сломалась. Ты молодой, дерзкий, это хорошо. Но дерзость без ума — это билет в один конец. Я таких пачками провожал. И на зону, и дальше. Так что иди своей дорогой, пацан. И дружку своему скажи: пусть думает, прежде чем пасть открывать.

Я развернулся и пошёл обратно к турнику, не оглядываясь. За спиной повисла тишина. Потом послышались удаляющиеся шаги — Козырь и коренастый уходили, и в их походке уже не было прежней наглости.

Савельев и Кузнецов смотрели на меня круглыми глазами.

— Вениамин Львович, — прошептал Кузя. — Вы… вы где так научились разговаривать?

— Жизнь научила, — ответил я, потирая ушибленный копчик. — Ну, пацаны. Выходит, вы моя крыша. Братва. Заступились за старого физрука.

Савельев хмыкнул, но было видно — ему приятно.

— Да мы просто мимо шли, Вениамин Львович. Увидели этих… Козырь из второй школы, он вечно задирается.

— Из второй? — переспросил я. — А чего он про игру говорил? Какая игра?

Савельев насупился, опустил глаза.

— Да вы как всегда, Вениамин Львович… Вы же никогда с нами не занимались. У нас даже команды нет. Школьная лига Нижнеобнинска, через неделю первый тур. А нас не допустят — комплекта нет, тренировок не было.

— Стоп, — я поднял руку. — Не мороси. Какая лига? Какой Нижнеобнинск? Я тут без