Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

В окопе — Фомичёв. Лежал там, где Громов его застрелил, лицом вверх, с дырой в виске и двумя штыковыми в груди. Солдаты обходили — не наступать, не трогать, не смотреть. Но смотрели.

К полудню Фомичёв начал меняться. Не так, как те, на поле, — не жижа, не лужа. Высыхал. Кожа на лице натянулась, потемнела, провалились глаза. Шинель обвисла на костях. Запах — тот же, смоляной, тяжёлый — стоял в траншее, и солдаты дышали ртом, и никто не уходил, потому что уйти — значило повернуться к нему спиной.

Громов подошёл. Постоял. Потом — молча — взял штык и тронул. Осторожно, как трогают вещь, которая может укусить. Тело рассыпалось. Не как человек — как сухая глина. Пыль осела на настил и на сапоги Громова.

Громов стоял и смотрел на пыль, которая была Фомичёвым. Мальчишкой, месяц на фронте, которого свои застрелили по дурости, а потом он встал, выгнулся наизнанку и пополз на своих.

Молчал долго. Потом сказал — тихо, себе, не Корнилову, не солдатам, никому:

— Спаси и сохрани.

Постоял ещё. Выпрямился, и голос стал прежним — фельдфебельским, ровным:

— Засыпать. Всё засыпать землёй. Жижу, пыль — всё.

Связист дозвонился до Ольховки к девяти. Романовский — голос ровный, но быстрее обычного:

— Лавр Георгиевич. На участке второй дивизии — то же. Три тела с ничейной. Четвёртый полк — пять. Стреляли — не брало. Потом один из солдат начал читать «Отче наш». Стало брать.

По всему корпусу. Не только здесь.

— Потери?

— Семеро ранены. Один убит — четвёртый полк, часовой, не успел.

Четвёртый полк. Без священника. Корнилов запомнил.

— Приказ по корпусу: тела с ничейной не трогать. Священников — к первой линии, всех, кто есть. Потери — полную сводку к полудню.

— Есть. — Пауза. — Лавр Георгиевич, вернитесь.

— После.

В перевязочном горела лампа — та, которую Прохор достал вчера. Пахло карболкой, кровью и мокрой шерстью — шинели раненых сохли у входа, и пар от них шёл густой, тёплый. На нарах лежали четверо. Зотов бинтовал пятого — привалившегося к стене, голова перевязана, бинт набухал красным, и раненый ругался вполголоса, монотонно, ни к кому, а Зотов мотал бинт и не слушал, и руки у Зотова ходили ровно, но лицо было белое.

Наташа стояла над шестым — молодым солдатом, который лежал тихо. Ран на нём не было. Руки тряслись мелкой дрожью, и он смотрел в потолок, и по лицу было видно, что потолка он не видит — видит что-то другое. Наташа держала его запястье, считала пульс, и пальцы её лежали на жилке ровно и точно, и руки не тряслись. Вчера они не тряслись над Степановой ногой. Сегодня — над этим. Те же руки.

— Сестра.

Наташа обернулась. Передник забрызган бурым — вчера был белый. Лицо — то же, серые глаза, прямые, — но под глазами тени, и косынка сбилась, и прядь волос прилипла к виску.

— Шестеро, ваше превосходительство. Двое тяжёлых. Огнестрельные — все. Пули наши, в наших же. — Помолчала. — Паника.

— Что с этим? — кивнул на солдата без ран.

— Контузия. — Помолчала. — Или не контузия. Я не знаю, как это называется. Он не ранен. Он видел.

Корнилов посмотрел на солдата. Молодой, безусый. Глаза открыты, руки трясутся, губы сжаты, смотрит в потолок. Видел. Все видели. Этот — не выдержал.

— Бинтов хватает?

— Бинтов хватает. Рук не хватает. — Потом, тише: — И морфия мало. Двоим тяжёлым нужно, а у меня на одного.

Раненый у стены застонал — громко, длинно. Наташа обернулась, посмотрела на него — секунду, не больше.

— Потерпите. У меня в Киевском госпитале полковник от укола в обморок падал. Вы хотя бы от чего-то настоящего стонете.

Раненый замолчал. Не от слов — от голоса: ровного, делового, без жалости и без жестокости. Вчера Корнилов слышал этот голос впервые, и подумал: работать можно. Сегодня слышал второй раз, и думал другое: она и Зотов — на полк, и первая ночь была такой, и будет ещё, и ещё.

Наташа поправляла повязку тяжёлому — быстро, точно, бинт ложился ровно, пальцы не замедлялись на крови. Она работала так, как Громов стрелял — без лишних движений.

Вышел.

Рапорт он писал в блиндаже, при свече.

Доношу, что в ночь на 27 октября 1916 г. на участке 25-го армейского корпуса произошло нападение противника неустановленной природы. Атакующие представляли собой тела ранее погибших военнослужащих — как неприятельских, так и наших, — поднявшихся с ничейной полосы и двигавшихся в направлении русских позиций. Огнестрельное оружие первоначально не оказывало воздействия. После начала молитвы полковым священником огнестрельное оружие стало эффективным. К рассвету атака отбита. Потери: восемь человек ранеными, из них два тяжело. Убитых нет. Тела атакующих к утру разложились до состояния жидкости и костей, кости рассыпались. Прошу инструкций.

Перечитал. Перечитал ещё раз.

Бред. Каждое слово — бред. «Тела ранее погибших». «Поднявшихся с ничейной полосы». «Молитвы полковым священником». Если бы ему прислали такой рапорт — он бы вызвал автора и спросил, давно ли тот пьёт.

Но это было. Он видел. Громов видел. Сорок человек видели — тридцать два, если считать тех, кто может связно говорить.

Поставил подпись. Отдал связисту. Вышел.

Небо — серое. Ровное. Низкое. Солнца не было утром. Не было в полдень. Не было сейчас.

Тронул крест в кармане. Тёплый — с того момента, как Василий начал кричать. Тёплый рядом с Василием. Холодный до Василия.

Корнилов достал тетрадь — другую, не для рапортов, маленькую, которую не отправлял, — и записал: Крест. Тёплый рядом с Василием. Радиус? Проверить.

Интерлюдия. Последний немец

Интерлюдия. Последний немец

Из полевого дневника лейтенанта Карла Вебера, 11-й пехотный полк, III армейский корпус. Западный фронт, участок Верден — Аргонны.

20 октября 1916 г., 06:00.

Смена прошла штатно. Потери за сутки: двое раненых (осколочные, эвакуированы), один убит (рядовой Мюллер, снайпер). Боеприпасы — комплект. Рацион доставлен вовремя, хлеб свежий. Погода — пасмурно,