Теневой двойник - Рина П

Мы сидим за столом на кухне, Кирилл пьёт кофе, а я чай, поскольку, как выяснилось на свадьбе, поглощение жидкости снимает у меня нервное возбуждение. Он досыпает ещё сахара и помешивает свой напиток.

— Одно фиаско у нас уже вышло — лишние глаза на свадьбе увидели, что перед ними доппельгангер, цель на время расследования сделать из тебя настоящую Клару провалилась.

— Но причём здесь я? В меня между прочим вложили, что мама — мой самый родной человек. Я хочу её обнимать, и мне важно, чтобы с ней всё было в порядке. А ты уходишь от вопроса.

— Да, твоей вины здесь нет. Я к тому, что между мной и матерью Клары не так уж велика разница. Мы так или иначе связаны с этим бизнесом. Видеть вещи изнутри — совсем не то же самое, что быть простым потребителем: нам тяжело воспринимать вас как живых умерших. Порой мне кажется, будь вы созданы отдельными индивидами, всё было бы проще. Но у людей запрос не на друга, а на того, кто рано и несправедливо ушёл. Поверь, тех, кому вы нужны как замена ушедших, намного больше, и они приносят огромные деньги. Когда вы надоедаете заказчикам, вас сдают обратно, а мы переделываем тела и перезаписываем чипы под новых. Папа мой ушёл слишком рано и в мучениях. Он дарил людям бессмертие близких, а сам погиб от рака крови. Мама от горя привязалась к доппельгангеру. Сначала к первому, а когда я избавился от него, то и к нынешнему… он даже помогает матери с работой. Но как и ты в биоинформатике, я полагаю, ноль, так и он не очень хорошо шарит в том, чем занимался отец. На тебя мне плевать. Ты сделана плохо — слишком не похожи манеры, не сходятся интересы, странная. Но отчасти поэтому я тебя ещё не поджёг, как прошлую версию отца. — Кирилл смеётся. — Всё равно ты всего-навсего умный дом и должна понимать это. Отцу вот пришлось со мной согласиться, иначе я разорвал бы отношения с матерью.

— А для нас важнее всего благополучие наших близких, — заключаю я. — Поэтому он делает всё, чтобы мать оставалась счастливой.

— Именно, быстро соображаешь! — Кирилл встаёт и направляется к раковине. — Для тебя должны быть важны мать с отцом и я. Но для Николая Ивановича ты лишь очередной код без багов, а тётя Марина… она терпеть не может всех этих роботов, кожу из силикон-винила и прочее.

— А ты?

Хоть он и тратит время на разговоры со мной, я знаю, что он с радостью посидел бы в тишине или пообщался с живым человеком.

— А я сейчас попрошу тебя помыть посуду. — Он обезоруживающе улыбается, ставит кружку в раковину и выходит из кухни.

Ловлю себя на том, что ощущаю его родным и близким человеком. А ещё он видится мне очень красивым. Конечно, это окончательно вступают в силу мои программы, обеспечивающие привязанность к семье погибшего, но неужели быть роботом и имитировать ощущения действительно настолько болезненно?

В зеркале ванной на меня по-прежнему смотрят васильковые глаза, а кончики серебристых локонов ниспадают на плечи.

— Клара, ты красивая, но я не могу воровать у такой замечательной девушки её личность. Да даже половые признаки. — Вздыхаю. — Я могла родиться… опоссумом, а меня сделали роботом.

Зато биомеханика-то какая! Все суставы гнутся не хуже оных у живого человека. Интересно, почему они не сделали нас с восемью руками? Какой бы эффективной я была на кухне — ну прям эталонная домохозяйка из пятидесятых, не иначе. Или две головы? Или парочка глаз на затылке? Зачем нужно было копировать живых людей?

Сажусь на бортик ванной и снова погружаюсь в пучину приятных и не очень мыслей. А если девушка отказала парню, и тот её убил, чтобы затем заказать доппельгангера, который будет любить его? Как бы переделал девушку под себя. Возможно ли такое? Клара любила дорамы, а там встречаются вещи и покруче. Все шикарные идеи и бизнес-планы по трëхголовым доппельгангерам уже наверняка предложены моим живым прототипом и его друзьями.

Самое главное, чего я не понимаю, как этот бизнес работает. Зачем людям нужно воссоздавать искусственную копию после смерти близкого? Да ещё платить за неё как за небольшую машину.

Понятное дело, я, отец Кирилла и дед Лëши — нечто вроде подарков от фирм отцам-основателям и в целом семьям, работающим на них.

В который раз за вечер умываюсь — вода не пропитывает кожу, покрытие отталкивает влагу. Зато лицо фиксирует холодную температуру — отлично, жаль, что меня этим точно не взбодрить.

Иду мыть посуду за Кириллом и думаю о маме. Какой же это стресс для женщины — видеть после смерти любимого ребёнка робота-копию. А моя вина разве есть в том, что я её… люблю или вроде того? Она же моя мама, вернее, я пребываю в иллюзии, что я счастливая дочь. И Кир… целые две недели я воспринимала его как очередного актёра этого извращённого театра, где каждый вечер ставят постановки про мертвецов и роботов, а о маме думала как о само собой разумеющемся, что я её люблю, и она меня. Хотя с театром не очень правильно сравнивать — актёр здесь скорее я, а остальные смотрят и получают извращённое наслаждение.

Перед глазами снова ужас с примесью отвращения в глазах мамы, как она отталкивает меня, и передо мной её лицо без капли узнавания своей дочери. Для всех близких я чужая. Даже невеста с женихом весь вечер избегали нашего стола. Саша успокоила меня, что так и должно быть — двоюродной сестре Клары нет до нас дела, но я ощущаю свою вину за произошедшее. Повалила стол на свадьбе.

Радует, что Кирилл дал слово привезти какие-то исторические книги — заполнение пробелов в знаниях поможет мне справиться с сосущим чувством в груди.

По прошествии двух недель мне лучше становятся понятны эмоции внутри. Незнание, куда себя деть, это скука. Хоть ищи пульт и вводись в гибернацию. С той лишь разницей, что сама я это сделать не могу, да и гибернация заложена во мне как нечто неприятное. Причём ночью, когда ложусь на свою кушетку, мне удаётся впасть в нечто схожее. Люди называют это сном, который бодрит и восстанавливает силы. Меня же он просто отключает от скуки, и это в своём роде приятно.

Я не помню, как пролетели ещё несколько дней. Всё сливается в один серый скучный ком. Кирилла