Сириус. Из смерти в жизнь. Разделенный человек - Олаф Степлдон

подменный Виктор даже слишком респектабелен и очень старается быть на уровне. Он действительно хочет добра. Не его вина, что он не такой блестящий и мыслит не оригинально (хотя учти, в общепринятом понимании он по-прежнему умен). Не его вина, что он меня не любит и что неуклюже мне поклоняется. К тому же я все время помню, что в душе он все тот же Виктор, мой замечательный Виктор, и мне легко его прощать, и я, несмотря ни на что, люблю его и жду не дождусь, когда же он проснется и снова станет собой. Но, милый ты мой, как же мне горько, когда он срывается, и еще горше, когда опомнится и умирает от стыда. – Помолчав, Мэгги добавила, чуть не плача: – Он бы возненавидел меня, если бы услышал эти слова. А настоящий Виктор – нет. Тот бы даже хотел, чтобы я тебе рассказала. И какое облегчение наконец-то выговориться!

Я спросил, в каком смысле он плохо с ней обращается, и добавил, что бодрствующий Виктор хотел бы, чтобы она мне рассказала. Мэгги снова взялась за шитье и не поднимала от него глаз. После долгого молчания она заговорила:

– О, просто он ненавидит меня и злится, говорит ужасные слова и иногда делает ужасные вещи.

Ей явно не хотелось вдаваться в подробности, и я не стал настаивать.

Мэгги заговорила о другом.

– Недавно он купил спортивную машину, хотя она нам не по карману. Все время гоняет на ней. Он, ты знаешь, всегда хорошо водил, и радуется как мальчишка, когда проходит маршрут в рекордное время. Он даже на занятия ездит на машине и очень любит водить в темноте. Раз или два он возил меня покататься на выходные. Приходилось договариваться с друзьями, чтобы они присмотрели за детьми. А это, конечно, не всегда легко. А он может передумать, когда мы уже обо всем договорились. Так или иначе, хороших выходных не получилось. Я скучаю в машине, больше люблю ходить пешком. А он терпеть не может ходить и не хочет вылезать из машины. Вот мы и заезжаем так далеко, что пройтись уже не хватает времени. И еще, – с нервным смешком добавила она, – в гостиницах он берет для нас отдельные номера. Раз мы в поездке попробовали заняться любовью, довольно неуклюже. Вышло так ужасно, что оба мы просто заледенели. Просто не верится, что такое происходит между мной и Виктором. Видишь ли, я знаю, что глубоко под отвращением в нем скрывается любовь ко мне. Я это знаю! И он, думается, тоже знает, но скрывает от себя. Иногда кажется, что машину он любит куда больше меня. Если не за рулем, то вечно с ней возится. Во время одного из редких визитов моего настоящего Виктора мы все съездили на этой машине в Паттердейл. Конечно, для нас с Виктором это было вроде медового месяца. На следующий день вернулся второй и пришел в ярость, обнаружив, что мы с ним в одном номере, а еще потому, что мы (так он сказал) перегрузили машину. Он потребовал, чтобы я сейчас же увезла детей домой поездом.

Я спросил у Мэгги, уверена ли она, что дела налаживаются, а не ухудшаются. Она ответила:

– Мой настоящий Виктор не стал приходить чаще, но в целом, я думаю, второй примирился со своей жизнью и со мной. И детьми он интересуется больше, чем раньше. Раньше он говорил: «Это не мое отродье, и не понимаю, почему я должен ими заниматься».

Я уже знал, что Шейла, родившаяся, когда Чурбан уже вытеснил настоящего Виктора, была зачата в один из редких бодрствующих периодов странной жизни своего отца.

Мэгги продолжала:

– Иногда мне кажется, что, если бы я завоевала его чувства, все стало бы намного лучше. Но я по-прежнему отталкиваю его. Почти все мужчины находят меня уродливой, но он – отталкивающей.

Она резко встала, сказав, что надо поставить чайник, потому что скоро вернется Виктор.

Пока я размышлял над историей Мэгги, у ворот зашумела машина и Мэгги пошла открывать дверь. Она провела Виктора прямо в гостиную

– Привет, Гарри, старина! – сказал он. – Рад тебя видеть!

В его приветствии была формальная вежливость и жалкая претензия на покровительственную важность прежних лет. Меня потрясла его внешность. Не только волосы его поседели (как и мои, конечно), но и лицо обвисло. Тяжелые веки наполовину скрывали глаза в привычной Чурбану гримасе, но порой они поднимались и смотрели с обескураживающей, наигранной пристальностью, словно передразнивая настоящего Виктора.

Последовала неловкая пауза. Я сказал что-то в том смысле, как рад видеть его спустя столько лет.

– Много, много лет, – кивнул он, – и на нас обоих они видны: у меня волосы повыпадали, а тебя продубило солнце Востока. – Оба мы рассмеялись. Он спросил: – Помнишь, как мне пришлось взять тебя в шаферы? – Голос у него сорвался. Он как бы забыл, а потом вдруг вспомнил, что хотя Чурбан не видел меня со дня неудавшейся свадьбы, но с настоящим Виктором мы встречались в Лондоне и вели долгие разговоры. Я тактично улыбнулся и не нашел что сказать.

Виктор ел свой ужин с подноса, присев к огню. Он непрестанно сыпал словами, и я изредка вставлял несколько фраз. Смутно чувствовалось, что оба мы примериваемся к новым отношениям. Когда он доел и Мэгги встала убрать посуду, Виктор сказал:

– Ты, надо полагать, считаешь настоящим другого Виктора, а меня только жалкой ущербной подделкой?

Мне всегда недоставало чувства такта, поэтому я заюлил, бормоча что-то. И не успел опомниться, как он продолжал:

– Ты ошибаешься. Другой я – блестящее, но безнадежно неуравновешенное и чудаковатое существо. Я лишен такой силы воображения, зато я уравновешен и мыслю здраво. На самом деле я – истинный синтез его и того паразита, каким был прежде.

Растерявшись, я только и мог, что ответить:

– Очень интересно.

Он посмотрел на меня острым взглядом и отметил:

– Мэгги с тобой говорила. Удивительная женщина, как бы она ни выглядела, бедняжка, но она совсем меня не понимает. Поскольку я не испытываю к ней сексуального влечения, она вообразила, что я не так чувствителен, как парень, за которого она выходила замуж. Беда в том, что она не может выбросить из головы секс. Вероятно, для непривлекательной женщины это неизбежно. Да и Мэгги не просто непривлекательна. При долгом с ней знакомстве обнаруживается пугающая животная или дьявольская сила, которой приходится опасаться.

Здесь, заметив мое протестующее движение, он поспешно добавил:

– Впрочем, как я уже сказал, она действительно великолепна. Она очень предана мне. Если бы не она, я никогда не увидел бы ничего