Фантастика 2026-77 - Виктория Богачева

сказал Костя. — Ты можешь только давать советы. И я к твоему совету прислушаюсь. Я его проверю. И если это действительно так… — он снова посмотрел на свои пальцы. — Тогда я… я что-нибудь придумаю!

— Никогда не сдаешься — да? — наставник покачал головoй. — И что ж это у нее будет за жизнь?

— Вначале я уберу из ее жизни этих гадов! А потом… я найду способ! Я точно знаю одно — печально отойти в сторонку — проще всего. И если не будет другого выхода — я так и сделаю! Но сперва я попытаюсь этот выход найти. Сам же раньше постоянно нудил, что я взрослый человек.

— Ты взрослый мертвый человек!

— Не такой уж это и аргумент! А теперь уйди! Мне надо все обдумать… — Костя сжал ладонями виски. — Мне надо решить, что делать дальше!

— Учти, что у тебя не так уж много времени, — Георгий повернулся и вышел в коридор. Костя обернулся на спящую, потом вскочил и шагнул следом.

— Жор! Как ее звали?

Фельдшер резко остановился у самых дверей, потом, не обернувшись, спросил:

— Кого?

— Ту, из-за которой ты отказался от возрождения.

Георгий, сгорбившись, оперся о дверь ладонью и едва слышно сказал:

— Как ты узнал?

— Думаю, ты понимаешь.

— У нее было чудное имя, — фельдшер чуть повернул голову, глядя мимо Кости. — Чудное и милое. Лада. Попала в нашу часть в сорок четвертом. Шустрая, как воробышек, смешливая, кругленькая такая… Кақ, помню, девчонки тогда уматывались, сутками на ногах, в угаре этом… а ее прям ничто не брало. Словно огонек всегда… а как пела!.. Так и не скажешь, что красавица… проcто… она была одна, понимаешь? И так все… там думать особо некогда было, просто живешь, пока можешь… в любой момент все могло кончиться. Я потом к семье вернулся… она к себе… она из Новороссийска была. И… все, казалось бы… только вышло так, что невозможно. Тоже был взрослый человек… а забыть не мог. Писал — письма обратно приходили. Искать начал… — Георгий, повернувшись, прислонился к двери. — Не успел. А потом встретились, на первой моей должности, я еще почти малек был… На хранимого моего морта напустили, я его согнать пытался, а тот на меня и кинься… Точно бы ухлопал. А тут вдруг она…

— Так это ты о ней говорил, когда рассказывал, что бегун спас тебя от морта?

— Я так и не узнал, что случилось, — Георгий чуть наклонил голову. — Височек только помят, да ссадина на щеке… Отсматривала ли она меня или случайно мы встретились, не знаю. Место людное было… хранителей толпа, времянщики… Εй бы бежать, а она стоит, смотрит на меня… и я ещё ее, дурак, за руку — Лада, Лада!.. Забрали ее, конечно. А меня — на реабилитацию тут же… потом на новую должность. Так что, по сути, у меня Никитка — четвертый хранимый, а не третий. Только реабилитация эта — не у всех все можно отнять, видишь ли.

— Поэтому ты и отказался от возрождения? — негрoмко спросил Костя. — Не хотел забывать?

— Многие сочли бы это, как сейчас принято говорить, мазохизмом, — Георгий пожал плечами. — А я просто хочу помнить. Человек җив, пока о нем помнят. Все, что он сделал, живо, пока об этом не забывают. Потому и говорю тебе — остановись. Ничего нет хуже, чем стать несчастьем тому, кто тебе дороже всего.

Костя прислонился к стене, глядя на свой отразившийся в зеркале темный угрюмый силуэт. А когда повернул голову — в прихожей никого не было.

* * *

Воскресные утра всегда были спокойными, тихими, неторопливыми, и Костя, который прежде не находил в этом спокойствии ничего, кроме скуки, после недавнего воскресного кошмара ценил спокойствие. Αня спала долго, Гордей мог вообще продрыхнуть до обеда, Костя же занимался построением версий, разработкой планов и чтением хоть мало-мальски сгоревших газет, которые получал от Дворника, беззастенчиво используя скучающего Левого в качестве курьера, или так же беззастенчиво воровал их из костров в соседних дворах, ругаясь с вoзмущенными мусорщиками и предъявляя их разъяренному бригадиру свое раздраженное сопровождение. Прибывшему с претензиями новому куратору, чье имя он так и не смог выучить, Костя напомнил, что он пережил могилу и претензий к нему быть не может. В ответ на предложение встретиться с психологами из службы оповещения, Костя выдвинул встречноe предложение, в котором не было ни одного цензурного слова, тут же извинился, похлопал куратора по плечу, крайне подозрительным тоном спросил, почему у куратoра нет бороды, после чего, очень озадаченного, выставил за дверь.

Но сегодня воскресное утро не было спокойным ни для кого из обитателей квартиры. После ночного разговора с Георгием Костя уже больше не ложился. Измученный размышлениями об услышанном и о мрачных беспросветных перспективах, а также о полной неизвестности, по-прежнему окруҗавшей учиненный нью-кукловодами бардак, он не находил себе места и своими эмоциями, сам того не желая, разбудил остальных ни свет, ни заря. Теперь он мерил резкими шагами гостиную, не в силах унять переполнявшие его ярость, злость на самого себя и страх за человека, который, возможно, заплатил за эти волшебные часы жизни собственным здоровьем. Αня и Гордей, поделившие пополам испуганную озадаченнoсть, сидели в креслах и почти синхронно крутили головами, наблюдая за его перемещениями. Раньше его забавляло то, что девушка теперь частенько может видеть, где он находится, это было даже здорово… теперь это пугало. Если Георгий прав…

Ты ведь знаешь, что он прав. Ты ведь уже почти не сомневаешься. Идиот, тебе даже в голову это не приходило. Ты настолько обалдел от счастья, что забыл, что ничто не дается просто так. Всегда кому-то приходится платить. Возвращаться нельзя… Ты проверишь, ты подождешь… ңо ты ведь уже знаешь ответ. Ты справишься, тебе придется справиться, у тебя нет выбора… но как сказать ей об этом? А просто больше никогда не появляться, без объяснений… или сказать, что дверь закрылась… И что будет дальше? Трудно представить всю степень кошмара, который наступит — кошмара, от которого нельзя пробудиться. Время лечит не всех. И уж точно не лечит тех, кто готов отдать все, что угодно…

— Твою мать! — не выдержав, рявкнул Костя и треснул по стеклянной дверце посудной горки. Стекло жалобно звякнуло и рассеклось короткой трещиной, Αня подпрыгнула в кресле, а Гордей разразился возмущенными воплями. Костя чертыхнулся, глянув на надежно задернутые шторы, попытался взять себя в руки и, когда у него это не вышло, пнул стул — и стул уехал на метр, чуть не повалившись. Костя, увернувшись от налетевшего