Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Что — пластинка? — Екатерина подняла на него спокойный взгляд. — Да. Американская вроде.

— Из Америки? — фыркнул кто-то, словно усмехнувшись в кулак. — Да кому она там нужна, Америка ихняя. У нас теперь своё всё есть.

— Конечно, своё, — поспешно подхватила Екатерина, её голос стал чуть громче, почти нарочито бодрым. — Просто старая, довоенная вещь. У тёти моей муж моряк был, привёз когда-то.

Молодой парень улыбнулся краешком губ, не отрывая взгляда от скомканной салфетки на столе.

— Моряк, ага. У нас теперь у всех «моряки».

— Замолчи, Витя, — резко перебила Екатерина, взгляд её стал острым, как осколок. — Или выйди.

Витя пожал плечами, словно сбрасывая с себя чужие слова, но промолчал, опустив глаза в тень.

Феликс поднял чашку и сделал глоток, чувствуя, как горячий чай обжигает язык, а ладони становятся влажными, будто он держит не кружку, а крохотную угольную печку. Пальцы чуть дрожали, и он спрятал их за чашкой.

— А вы, товарищ Серебряков, — раздался спокойный, чуть дрожащий голос пожилой женщины, — где раньше работали? До больницы?

Феликс задержал дыхание, и в паузе между её вопросом и своим ответом показалось, будто по комнате пронёсся холодок.

— На производстве. Медицинском, — сказал он, стараясь не смотреть никому в глаза.

— Значит, учёный?

— Нет, не совсем… — Феликс запнулся, разглядывая свои пальцы. — Техник.

— Ну-ну, — с ленивой насмешкой протянул Витя, не глядя ни на кого, — техник. А руки у вас — как у пианиста.

— От природы, — выдавил Феликс и попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, как старый ремень.

Музыка вдруг зазвучала громче, будто стараясь заслонить собою разговор, вытеснить неловкие вопросы, заглушить тяжёлое молчание. Екатерина, тихо отставив стул, встала и подошла к граммофону, склонилась над ним, едва заметно коснулась диска и чуть убавила громкость, словно успокаивая озорного ребёнка.

В этот момент из-за стены раздался короткий стук. Дважды. Затем — тишина, такая густая, что слышно, как у кого-то хрустнул сустав. Потом ещё два удара, словно кто-то барабанил осторожно, но с намерением.

Все в комнате на миг замерли, будто воздух вдруг стал вязким, тяжёлым.

— Это… что такое? — спросил Феликс, пытаясь унять дрожь в голосе, хотя сердце его уже прыгало где-то в груди, словно маленькая птица за решёткой.

— Да дом старый, — поспешно ответила Екатерина, глядя в окно. — Доски гуляют.

— Ага, доски, — пробурчал Витя, словно для себя, — у нас тут всё гуляет.

Женщина с усталым, печальным лицом едва слышно перекрестилась, пальцы её на миг зависли в воздухе.

— Замолчи, Витенька, ради Бога.

— Да я молчу. Я ничего. Просто сказал.

Екатерина вернулась к граммофону и снова поставила иглу, но теперь её рука чуть дрожала. В комнату снова осторожно вошла музыка, тонкая, прозрачная, будто её могли раздавить громким словом. Каждый аккорд казался хрупким, как первый лёд на луже.

Феликс заметил, как Екатерина краем глаза всё поглядывает на дверь, словно ждёт повторного стука. Потом её взгляд скользнул к нему, задержался на лице, и она вдруг улыбнулась — осторожно, натянуто, но с какой-то тёплой усталостью.

— Вы скучные, товарищи, — сказала она, наклонившись вперёд, словно хотела разогнать тяжёлый воздух. — Феликс Антонович хоть слово доброе сказал про музыку.

— Да потому что он не жил тут, — отозвался чей-то голос из тёмного угла, ленивый, будто прошёл сквозь полусон.

— И то правда, — подхватил Витя, уже мягче. — У нас в коммуналке даже чай — подвиг.

Все засмеялись — смех был короткий, сдержанный, будто его кто-то держал за горло. Феликс улыбнулся вместе с ними, ощущая, что этот смех здесь — не от радости, а чтобы заглушить ту самую вязкую, чужую тишину, что снова начала просачиваться между словами.

Екатерина опустилась на стул рядом, привычным движением наполнила его чашку свежим чаем. Чай был крепкий, чуть терпкий, с лёгким запахом сена.

— А вы что, правда раньше по другим городам ездили? — спросила она, внимательно следя за его лицом.

— Приходилось, — ответил он, аккуратно отставляя чашку, чтобы не разлить.

— И много видели?

— Достаточно, — ответил Феликс и сразу почувствовал, как взгляд Вити вновь впивается в его лицо, ищет что-то, проверяет на прочность.

— Достаточно, — передразнил Витя, с кривой усмешкой. — Словно из газеты говорите.

— Хватит, — твёрдо оборвала Екатерина, голос её вдруг стал ледяным. — Витя, выйди, если тебе скучно.

— Ладно-ладно, — протянул он, неохотно поднимаясь со стула, — я только покурю.

Когда дверь за Витей мягко, почти неслышно закрылась, в комнате сразу стало просторнее, словно исчез целый слой напряжения. Екатерина чуть наклонилась к Феликсу, плечо её едва заметно дрогнуло, и голос прозвучал тише, почти на выдохе:

— Не обращайте внимания. Он просто… нервный.

— Бывает, — откликнулся Феликс, чувствуя, как слова цепляются за горло. — У всех сейчас нервы.

Она кивнула, взгляд её упал в чащу чашки, и в этом движении было что-то детское, почти беззащитное. Долгая тень от абажура пересекла её щёку, разделив лицо на свет и полумрак.

— Просто время такое, — прошептала Екатерина, сжав ладони в замок. — Вроде живёшь, а всё время как будто слушаешь, кто за стеной дышит.

Феликс хотел что-то сказать — пожалеть, согласиться, просто разомкнуть эту хрупкую паузу, — но в соседней комнате вдруг снова послышался глухой стук. На этот раз — одинокий, почти незаметный, будто кто-то уронил на пол спичку.

Екатерина сразу поднялась, движение её было коротким и решительным, как у человека, который больше не хочет ждать.

— Извините, я на минуту.

Она подошла к двери и, скользнув плечом в узкую щель, исчезла в коридоре, оставив за собой лёгкое движение воздуха и еле уловимый запах мыла.

Феликс остался сидеть один, слушая, как тишина становится гуще, плотнее, словно тяжёлая занавесь опустилась на плечи. Музыка продолжала звучать — но сейчас, когда её не с кем было разделить, она вдруг показалась чужой, слишком нарядной для этих стен и этого стола с простым сахаром.

Взгляд скользнул по скатерти — и задержался на том самом месте, где Екатерина спрятала листок: ткань была чуть приподнята, из-под неё выглядывал уголок серой бумаги, похожий на перо, выпавшее из гнезда.

«Шифр, — мелькнуло у него, как вспышка.