Фантастика 2026-62 - Ал Коруд

Тут поднялся крик среди казаков, уже не могли с ним справиться кликуши Тискиневича. Гнев подлинный, яростный будто лесной пожар пробудили в душах казацких слова Петра. Уже готовы черкасы, буйные да переменчивые в гневе своём, идти бить всех христопродавцев да ксендзов вместе с ними. Решать их одним рядком, а с ними тут же и собаку. Вспарывать животы! Резать! Бить! Душить!

— Бей! — уже сливались в общий гул сотни голосов.

— Вот зачем вернулся я на Сечь, панове товарищество, — снова взял слово Сагайдачный и как по волшебству яростное людское море затихло, прислушиваясь к каждому ему слову.

— Так что же, — сумел-таки сказать поперёк слово Тискиневич, и голос его прозвучал особенно сильно на фоне тишины, которой сумел добиться Сагайдачный, — желаешь ты, Пётр Конашевич, — намерено произнёс отчество Сагайдачного так, чтобы оно как литовская фамилия прозвучало, — повести запорожское лыцарство на подмогу московскому князю в Литву?

Снова зашумело собрание. Москву казаки не любили так же как Варшаву или Бахчисарай. Часто схлёстывались они с лихими всадниками засечной сторожи, когда ходили пощупать окрестности Переяславля-Рязанского, а то и Орла с Тулой, и сеча с поместной конницей была столь же жестокая, как с турком или татарином, пускай и с обеих сторон православные.

— Не желаем! — загудела толпа. — Не пойдём на Литву! Не любо нам за Москву кровь лить!

— Нет, — обернулся к гетману Сагайдачный, и снова стоило только зазвучать его голосу, как все притихли, слушая, что же он скажет. — Нет, пан гетман, — повторил он, — как ты отчество моё не коверкай, а фамилии литвинской из него не слепишь. Не поведу я общество казацкое, лыцарство запорожское на помощь московиту в Вильно. Пущай он сам с Жигимонтом воюет, нам до того дела нет. А покуда Польша с Литвою сцепились, так им до земель украинных, что по берегам Днепра лежат, дела тоже нет. Вот и должно нам, паны товарищи, те земли себе взять! Вот зачем пришёл я на Сечь, чтобы дать волю всему народу православному, что томится нынче под ляхами. Под Вишневецкими, Потоцкими, Замойскими — этими «королятами» украинных земель.

Он намеренно не стал ничего говорить о Радзивиллах, но земли их лежали в основном в Литве и Жмуди, а вот Острожского ему тут же Тискиневич припомнил.

— Что это ты про князя Острожского позабыл, Пётр Конашевич? — спросил он. — Не потому ли, что он на литовской земле нынче под московским князем ходит?

— Не потому, — отмахнулся Сагайдачный, — или забыл, что Острожские от века защищали веру православную и никогда не допускали на земли свои езуитов с их унией.

— Вишневецкие тоже православные, — возразил Тискиневич.

— А тем хуже для них, — напустился на княжеский род Сагайдачный, — ибо на землях их терпят тяжкие муки и всяческие притеснения люди православной веры. Так что Вишневецкие хуже езуитов, потому как предали они веру, пускай и в церковь ходят да по-православному крестятся.

Не нашёл больше ничего Тискиневич, и уже обдумывал, как ему дальше быть, когда Сагайдачный вернёт себе гетманскую булаву. Однако опальному гетману было ещё что сказать обществу, и не замедлил он это сделать.

— Коли помните вы, панове казацство, — говорил он, — не гетманом одного только Войска Запорожского объявил я себя, но гетманом обеих сторон Днепра! — Он вскинул сжатый кулак. — И в третий раз говорю я вам, товарищество, что пришёл я на Сечь, чтобы державу тут основать. Нашу казацкую державу, что на обеих берегах Днепра крепко встанет. И отсюда мы на равных говорить станем с ляхами, литвой, москвой и татарвой! Прежде нам на всё разрешения у короля польского просить надобно было, а теперь я говорю вам, панове казацство, что не надобно боле ничьих разрешений! Возьмём ту землю сами — саблей да самопалом! Будет то небывалая держава! Наша, казацкая!

— Веди нас на ляха, Пётр Кононович! — тут же обратился к нему Поздняков, и толпа вокруг помоста подхватила: «На ляха! На ляха!».

— Веди нас на Вишневецкого! — закричал оттуда Шелобод, и кош поддержал его громкими воплями. Не у одного Тискиневича среди казаков были свои кликуши. Старый казак Арапыч засвистал соловьём-разбойником, как умел он, не меняясь в лице, и свист его оглушил толпу.

— На Вишневецкого-христопродавца! — надрывал глотку Сапожников.

— На Вишневецких поганых! — вторил ему Гордей, лихо выписывая обнажённой саблей финты, при этом никого в тесно стоящей толпе не задевая.

— Булаву Петру Кононовичу! — заорал Шелобод, и остальные из коша подхватили.

— Сагайдачного в гетманы! — поддержали казаки с площади перед помостом. — Булаву ему! Булаву!

Нечего было сказать на это Тискиневичу, не имел права гетман спорить с решением казацкого общества. Лишь обернулся к сивоусым дедам, стоявшими за его спиной, но те только качали чубами цвета соли с перцем да крутили длинные усы. Никто из них не желал идти против общества, даже если не зажгли его старое сердце пламенные речи Сагайдачного.

Тогда молча шагнул к нему Тискиневич, вынул из-за широкого кушака гетманскую булаву и вложил её в раскрытую ладонь Сагайдачного. Такую же крепкую, привычную к рукоятке сабли да самопала. Вскинул над головой позлащённый, украшенный каменьями буздыган Сагайдачный и выкрикнул так громко, что, пожалуй, в самой отдалённой части острова Хортица его слова отдались:

— Гойда! Гойда, паны казацство!

А вскоре крик этот отдастся по всем землям Вишневецких, Потоцких, Замойских и прочих «королят» Малой Польши и Руси, на которые валом повалит вся сила казацкая.

[1] В 1611 году прощённое воскресенье выпадает на 20 февраля, соответственно Великая рада состоялась 19 февраля

Глава 19

Великий сейм

Он начался. Я этому сперва даже не поверил, так долго мы готовились. Даже к войне подготовка обычно менее тщательная, чем была проведена к Великому сейму Литовскому. Несколько недель шляхтичи гуляли по Вильно, бряцали саблями и пили до изумления, несмотря на шедший вовсю Великий пост. Конечно же, ушлые корчмари продавали им курицу и прочее мясо, не оглядываясь на него: им-то вера позволяет, а грех на том, кто ест, ведь он-то веры христианской. Я же старался поститься, благо недостатка в рыбе не было. А хмельницкого, как тут про пьянку говорили, не особо уважал и в прошлой жизни. Конечно, пить приходилось не воду. В этом веке никто не знает про кипячение, а требовать от слуг чего-то небывалого и прослыть этаким Руматой Эсторским, у меня желания не было. И без того чудесное спасение от болезни накладывало отпечаток. А уж если начну, опять же вспоминая Стругацких, желать странного, могут и в монастырь упечь