"Фантастика 2026-132". Компиляция. Книги 1-21 - Сергей Анатольевич Панченко

Всхлипнув, Менно открыл глаза. Ладонь лейтенанта Цильберга осталась на прежнем месте. Но крошечный камешек на ней изменил свое местоположение. Сантиметра на два или три. Лейтенант Цильберг молча стряхнул его в пыль.

— Штейнмейстер, значит, — сказал он голосом, от которого у Менно заныли все кости, — Так вот какого штейнмейстера нам прислали.

— Я не штейнмейстер, — выдавил Менно, едва совладав с голосом, — Я кандидат второй очереди… Но зато я умею слушать!

— Что слушать?

— Землю. Я… — Менно слепо зашарил вокруг себя ладонями, пытаясь изобразить жестами, как надо слушать землю, — Чувствую ее.

— Из него может получиться слухач, — осторожно сказал адъютант, воспользовавшись тем, что лейтенант Цильберг хранил зловещее молчание, — Дежурный на посту прослушки. Говорят, штейнмейстеры мастера по этой части. Улавливают земные вибрации на сотни метров и могут определить состав почвы. Это может быть полезным.

Лейтенант поморщился.

— Слухачей у нас и так хватает. Мне нужен тот, кто умеет работать, а не полоскать уши! Довольно, ступайте прочь, — и только Менно развернулся, как в спину ударило, будто тяжелой винтовочной пулей, — Господин штейнмейстер!

Когда жизнь заканчивается, человек оказывается под землей. Неважно, умер ли он, обливаясь потом, в собственной постели или рухнул с размозженной пулеметной очередью грудной клеткой. Разбился в автомобиле или долго хрипел, скорчившись на дне траншеи. В любом случае, его, уложив в подобающий ситуации футляр или даже без всякого футляра, помещают под землю. Совсем иначе получилось у Менно Хупера, стрелка двадцать седьмой сапёрной роты. Под землей началась его новая жизнь.

Поначалу жизнь эта была так страшна, что вовсе не казалась жизнью, лишь мучениями, которые его душа отбывает авансом, все еще заключенная в капризную человеческую оболочку.

Менно долго не мог привыкнуть к тому, что штреки так узки, и часто надо пригибаться, чтоб не зацепить каской крепь или электрический кабель. Что воздух внизу кажется зловонным и липким — будто его пропустила через себя какая-то подземная тварь. Что от постоянной сырости ломит кости, а выстиранная форма в считанные дни покрывается похожими на изморозь узорами плесени.

Здесь было много вещей, к которым он не мог привыкнуть. И думал даже, что не сможет никогда, даже если ему суждено прожить здесь, под землей, остаток жизни.

Тяжелее всего было отказаться от солнечного света. Менно прожил пятьдесят один год, постоянно ощущая на своем лице этот свет, и даже не задумывался о нем. Только здесь, в подземной крепости, протянувшей свои щупальца на многие километры, он понял, что это такое — быть наказанным отлучением от солнца.

У нового мира, в котором он жил, не было солнца. Он знал только резкий колючий свет электрических фонарей или густой и тяжелый — карбидных ламп. Здесь же жили и порождения этого подземного света, уродливые и кривые тени. Теней было больше, чем людей. Людей насчитывалось менее трех десятков, тени же подкарауливали на каждом углу, царапая душу и выматывая дыхание.

Остальные новобранцы удивительно быстро свыклись с обстановкой. Спустя неделю они уже ловко проскальзывали в лазы, настолько крошечные, что не сразу и заметишь. Наловчились за считанные минуты разбирать оружие, расстелив на голом камне платок. Овладели хитрой и сложной наукой бурения. Грузному и неповоротливому Менно было за ними не угнаться. Он постоянно оступался, не выдерживая равновесия на бревнах, перекинутых через лужи жидкой грязи, терял направление, паниковал. Он был не приспособлен обитать под землей, и дар штейнмейстера все чаще казался ему проклятьем.

Да и какой это дар?.. В первые дни новые сослуживцы часто заставляли Менно показывать «фокус с камешком». Он не отказывал. Отчасти оттого, что боялся этих людей, перемазанных в земле, с пугающими блестящими глазами. Отчасти оттого, что он, подобно ребенку, полагал, будто выполняя их прихоти, будет принят этой новой жизнью, пусть и на правах потешного чучела. «Тяни! — кричали „крысы“ в восторге, наблюдая за тем, как Менно, страдальчески морщась, силой мысли заставляет ползти по ладони крохотный камень, — Франц, ты видал, какой он валун потащил! Тонн пять будет!» «Да этот парень настоящий атлант!» «Все в стороны, парни! Смотри, какой огромный покатился! Зашибёт!..» Все прыскали со смеху, а Менно обессилено улыбался, привалившись к холодной и мокрой стене.

Он не стал здесь своим. Он был слишком простодушен, слишком нескладен, слишком слаб. Не человек, а насмешка над званием штейнмейстера, властителя камня и подземных недр. Быть может, он привлекал их именно тем, что был смешон и жалок. Тем, что был штейнмейстером, только низвергнутым до их уровня, вечно грязных подземных крыс.

Прозвище, данное ему лейтенантом, приклеилось прочнее, чем бинт к засохшей ране. Но едва ли лейтенант предполагал, насколько больно оно может уязвлять.

«Господин штейнмейстер, а ну двинь назад, не видишь, всю дорогу перегородил!» «Господин штейнмейстер, есть ли слухи из офицерского борделя? Говорят, нынче ночью там наблюдались необыкновенные подземные толчки!» «Чей карабин валяется на земле, крысиное отродье? Ах, штейнмейстера?.. Ну тогда понятно».

Унтер-офицер Шранк, который теперь был непосредственным командиром Менно, называл его рядовым Хупером, но глядел на него безо всякой приязни. Болезненно-худой, всегда мрачный, угловатый, он считал ниже своего достоинства смеяться над недотепой. Чувство это, презрения не холодного, а стылого, неизменного, не рассеялось даже после того, как Менно дважды поднимал тревогу, расслышав английский бур. Чувство это было глубоко, как минные штольни под Мессиной, и ничего на свете не могло его поколебать. Даже хорошо тампонированный заряд в сто тонн пироксилина.

— Война, без сомнения, проиграна, — обронил он как-то, распекая Менно за сломанный электрический компрессор, — И вы, рядовой Хупер, лучшее тому подтверждение. Вы столь нелепы, что сам факт вашего здесь присутствия уже демонстрирует абсурдность нашего положения. Мы говорим, что война жестока, когда она сметает со стола шеренги оловянных солдатиков. Но они, по крайней мере, отливались специально для нее. А вы… Вы лучшее подтверждение тому, что война перестала быть жестокой. Она стала бессмысленной.

Менно молчал, уперев взгляд в каменный свод. Он всегда молчал, когда его бранили. Шранк разглядывал его со своим обычным выражением постылого презрения. Иногда Менно хотелось, чтоб Шранк на него разозлился, как иной раз лейтенант. Чтоб закричал. Но Шранк никогда не злился и не кричал. Он медленно курил, заставляя желтоватый дым змеиться по шершавой кладке. Курение было здесь роскошью. Нижним чинам позволялось выкурить три сигареты за день, и то, в специальном блиндаже, откуда дым