Сириус. Из смерти в жизнь. Разделенный человек - Олаф Степлдон

идентичен с ним и на самом деле именно он, Виктор, занимается любовью с Амабель, он чувствовал себя смешным и бессильным. Спастись от этих чувств он мог, лишь напрягая свои «бодрствующие силы», чтобы отстраниться от самого себя и взглянуть на дело объективно, как на поведение отдельного человека, одного из многих.

Бодрствующий Виктор вполне мог оценить телесные достоинства Амабель, но это не мешало ему видеть, как животная спелость подогревает ничтожную культурную близость. Так бывает, если простой и красивый крестьянский дом раскрасят под мрамор. Виктор корчился, вспоминая сентиментальность и самообман, которыми заливали друг друга эти двое, притворяясь, будто простая и естественная животная страсть проистекает из глубокого духовного родства. Для проснувшегося Виктора писклявый голос Амабель, старательно копирующей речь «синих чулков», несколько затмевали ее физическое очарование.

Что касается Чурбана, его чувства к Амабель понемногу сменялись презрением, и тогда он начал застенчиво ухаживать за женой. Отвращение понемногу уходило по мере того, как он убеждался, что властные чары, овладевшие им, были не животными и не дьявольскими, а (по его собственному определению) ангельскими.

Если прежде Мэгги приветствовала авансы Виктора с откровенным энтузиазмом, то теперь, к его отчаянию, осталась холодна. Однако чувства ее все же переменились после довольно острого инцидента. Настоящий Виктор на несколько дней взял верх, а к нему Мэгги не питала отвращения, хоть он и делил одно тело с изменником. Они, как обычно, спали вместе. Очевидно, меньший Виктор, очнувшись ночью, обнаружил себя в постели с Мэгги, в ее пылких объятиях. Он сразу понял, что ее ласка предназначалась блестящему «братцу», с которым она ложилась. У меньшего Виктора хватило присутствия духа продолжать ласки, не позволив Мэгги заподозрить подмену. Только когда они мирно отдыхали бок о бок, он рассказал ей, что произошло.

Этот случай положил начало их новым отношениям. Обида Мэгги понемногу прошла, и теперь они жили как муж и жена. Они заняли одну спальню, оставив больше места детям. Ко времени моего второго приезда из Индии в 1946-м их явно связывала большая нежность. Трудно сказать, как я ее распознал, потому что внешне они ничем ее не проявляли. Оба были уже далеко не молоды, пыл юности давно прошел. Но я заметил, что друг к другу они обращались чуть иным тоном, чем говоря с другими людьми.

Не хочу создать ложного впечатления. Однажды вечером в долгом разговоре с Мэгги, пока Виктор был на лекции, я больше узнал о ее чувствах к подставному мужу после романа с Амабель. С того прискорбного инцидента прошло уже шесть лет. Вскоре после его завершения, когда Мэгги приближалась уже к возрасту опасных родов, родилась Маргарет. А теперь Маргарет уже ходила в подготовительный класс.

Мэгги, хоть и сошлась в Виктором, который так долго ее отвергал, хоть и нежно любила его, по-настоящему загоралась только с другим Виктором («моим настоящим Виктором»). Его она обожала. В ее любви к другому было на три четверти жалости. С другим Виктором их связывала страстная дружба равных – полнейшее выражение любви; хотя (настаивала Мэгги) она только под его влиянием поднялась до подобия равенства с ним. Он всегда представлялся ей богом, который своей властью сделал ее равной себе любовницей. Он возвысил ее, сформировал ее дух. Для него и с ним она превосходила саму себя. Она была его Психеей, а он – ее Эротом. К другому же Виктору она чувствовала нежность, которая, хоть не была простым эхом глубокой любви, скорее походила на материнскую. Она отдавала ему свое тело не в экстазе, как отдаются богу, а как мать дает ребенку грудь, с жалостливым сочувствием.

Разговор с Виктором подтвердил это впечатление. Он сказал:

– Я прекрасно знаю, что мне никогда не стать моим братом. Но теперь она любит меня не только ради него. Как ни странно, я сумел дать ей кое-что, чего не мог дать он – или мог не в той же степени: а именно, сыновнее чувство мужчины.

Однажды Мэгги предложила, чтобы мы с Виктором воспользовались прекрасной зимней погодой и, пока он свободен, прошлись по взгорью до городка. Ей хотелось выставить нас из дома, чтобы заняться преждевременной «весенней приборкой». Виктор посадил меня в древнюю спортивную машину, которую всю войну продержал на ходу, чтобы разъезжать с лекциями по военным частям. Теперь, когда возобновилась выдача бензина, стало возможно использовать машину и в личных целях. Он уже не так увлекался гонками, но все же с удовольствием сел за руль. Машину мы оставили там, где дорога поднималась на отрог холма, и двинулись оттуда по просеке, перемолотой танками и артиллерией. Через пару миль вышли к покинутому военному посту – пустой будке, окруженной пустыми канистрами и прочим неприглядным мусором. Отсюда начиналась тропинка на взгорье. Наверху лежал снег, ясное утро сменилось трезвым деньком с восточным ветром.

Живя в Индии, я отвык от долгих прогулок и быстро понял, что Виктор тренировался куда больше меня. Это было к лучшему, потому что позволяло ему говорить, пока я пыхтел на подъемах. Временами я останавливался перевести дух и оглядеться.

Долина, из которой мы вышли, была одним из множества изрезавших плато лощин. Регион был индустриальным, поэтому к черной дымке, принесенной восточным ветром, добавился дым труб.

Один конец долины терялся среди холмов взгорья, вид в другую сторону перегораживали дымы городка. Я довольно скоро предложил остановиться перекусить, и мы, подыскав более или менее укрытое место, достали бутерброды.

За едой разговор вернулся к отношениям между двумя личностями Виктора.

– Мой «брат», – сказал он, – оптимист ярчайшей окраски. Он верит, что за поворотом дороги человечество ожидает какая-то дивная утопия, хоть и признает, что мы способны уничтожить сами себя силой атома. Хотел бы я чувствовать, как он! Но не могу. Его вера в человечество держится на непревзойденной вере в себя. Может, я потому и потерял веру в человечество, что разуверился в себе. Как бы я им ни восхищался, он невольно видится мне младшим братом. Он сохранил всю живость юности. Как-никак в сравнении со мной он молод. Его сознательная жизнь короче моей. Сложи все его периоды и все мои, и он окажется младше вдвое. Так что он и в самом деле совсем неопытен.

Видимо почуяв мое молчаливое несогласие, Виктор добавил:

– Конечно, я сознаю его блеск, и разум его работает куда быстрее моего, но он не в силах задержаться надолго и потому всегда рискует забыть о трагическом действии возраста. Да, он разделяет мое старое тело со всеми его накапливающимися срывами и слабостями, но умственно от этого, кажется, не стареет.

Виктор умолк, и тогда я заметил,