Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

— Слишком много тайн. Слишком много людей, которые играют в мир, а под столом держат нож. Я пытался разобраться. Не успел. Может, ты сможешь. Но хотя бы будешь знать, война идёт. И ты в ней участник.

Отец отнял руку и повернулся к Якову.

— Всё. Закрывай.

Яков кивнул, шагнул к двери. Остановился.

— Господин. А что делать с тем, что в подвале? Если он спросит.

Отец посмотрел на него. Долго, спокойно.

— Если спросит, расскажешь. Если нет, значит, не время.

Картинка дрогнула, поплыла и размылась, как отражение в воде, когда бросаешь камень.

Темнота. Тишина. Мои ладони на столешнице стали мокрыми и горячими. Дерево гудело.

Отдёрнул руки. Вдохнул рвано, глубоко, как после нырка. Перед глазами плавали цветные пятна. Колени подрагивали. Рот пересох, язык онемел от привкуса меди, а в горле застрял ком, который я никак не мог проглотить.

Я видел отца. Живого. Молодого. Сильного. Человека, который не собирался умирать — и знал, что умрёт.

«Ты в порядке?» — Чешир. Без ехидства. Стоял у ножки стола, прижав уши, шерсть дыбом.

— В порядке. Нужен Яков.

«Позвать?»

— Можешь?

«Могу мяукнуть. Громко. Люди всегда прибегают, когда кот мяукает. Рефлекс.»

Усмехнулся. Несмотря на всё, усмехнулся.

— Давай.

Чешир задрал голову и издал звук, который я бы описал как боевой сигнал голодного тигра в масштабе один к десяти. Стены отразили, усилили. Где-то внизу послышались быстрые бесшумные шаги.

Через минуту Яков стоял в дверях кабинета. Его взгляд скользнул по открытому шкафу, задержался на проёме, и лицо стало неподвижным, так каменеют лица у людей, которые давно ждали определённого момента и теперь, когда он наступил, запрещают себе показать что-либо. Ни удивления, ни страха, ни облегчения. Только глаза чуть сузились, и по этому сужению я понял: он знал. Конечно, знал. Знал про шкаф, про дверь, про комнату, знал, что рано или поздно я сюда доберусь, и готовился к этому разговору все десять лет.

— Вы нашли. — Голос ровный. Констатация.

— Нашёл. Зайдите.

Яков вошёл в тайную комнату так, как входят в место, знакомое до последней трещины в камне, не оглядываясь, не спотыкаясь, обходя стол привычным движением, которое тело помнило лучше головы. Человек, который делал это сотни раз, проверял мониторы, протирал столешницу, менял перегоревшие лампы, обновлял оборудование. Десять лет. Притворяться он не стал, и за это я молча его поблагодарил, после дня, полного тайн и недомолвок, простая честность ощущалась как глоток свежего воздуха.

— Я видел отца. В столе. Разговор с вами. Он просил позаботиться обо мне. И сказал, что в подвале что-то есть. Если спрошу, то расскажете.

Яков опустил голову — медленно, тяжело, как человек, который десять лет ждал этого момента.

— Да, Роман Аристархович. Всё верно.

— Яков. — Следующий вопрос дался тяжелее. Горло сжалось. — Что произошло? С моей головой. С отцом. Что случилось в тот день?

Яков молчал. Пять секунд, десять. Жилы на шее напряглись. Потом заговорил — ровно, сухо, как докладывают о потерях:

— Когда я прибыл, вас уже не было, Роман Аристархович. Вас увезли в больницу. Травма головы, тяжёлая. Кто нанёс и при каких обстоятельствах, я не знаю. Меня не было в доме. Пауза. Короткая, болезненная. Ваш батюшка был в кабинете. За столом. Мёртв.

— Как?

— Отравлен. — Голос на этом слове треснул едва заметно, на самом дне, там, где выдержка заканчивается и начинается человеческие эмоции. — Я нашёл его за рабочим столом. Сидел в кресле. Глаза открыты. На столе чашка. Чай. Яд. Быстродействующий. Смерть наступила в течение минут.

Чай. Чашка. Кресло. Глаза открыты. Я представил это, и желудок сжался, кислый, горячий. Мой отец, человек, которого я видел во флэшбеке минуту назад, крепкий, собранный, с решимостью во взгляде, сидел в кресле за рабочим столом и пил чай, который его убивал. Знал ли он? Почувствовал ли привкус? Или яд оказался из тех, что работают без вкуса и запаха, и последнее, что он видел, была эта комната, эти мониторы, двор на экранах, дом, который он строил и защищал?

Официальная версия: «покончил с собой из-за долгов». Петля, бытовая трагедия, городская легенда. Версия, которую я слышал десять лет, к которой привык, которую никогда толком не проверял, потому что проверять было больно, а болеть я разучился где-то между интернатом и спецслужбами. Реальность оказалась проще и страшнее, кто-то пришёл в этот дом, сел за стол с моим отцом, налил ему чай с ядом и ушёл. А потом кто-то другой (или тот же самый) закрыл дело и переписал причину смерти.

— Почему не рассказали? Полиции, Канцелярии?

— Я рассказал. Тем, кому мог доверять. — Голос жёстче. — Дело закрыли. Версия «самоубийство» осталась. Официально. — Он поймал мой взгляд и не отпустил. — Те, кто это сделал, сидят в Канцелярии или имеют достаточно влияния, чтобы контролировать расследование. С тех пор я никому не рассказывал. До сегодняшнего дня.

Канцелярия. Та Канцелярия, представительница которой, Соня Игоревна, была прикреплена к моему делу и ездила со мной на выезды. Та самая структура, которая формализовала Ксюшу как моего помощника и выдавала разрешения на расследования. Я работал внутри системы, которая, возможно, прикрыла убийство моего отца. Красиво. Даже в каком-то извращённом смысле изящно, убийцы дали сыну жертвы лицензию и помощника, и он честно на них работал, ничего не подозревая.

Мы оба замолчали. Тишина навалилась, тяжёлая, каменная, и я чувствовал её физически, как давление на плечах.

— В подвале, — сказал я. — Отец велел вам рассказать. Я спрашиваю.

Яков качнул головой коротко, по-военному.

— Пройдёмте, Роман Аристархович. Лучше увидеть самому.

Я посмотрел на Якова, вглядываясь в осунувшееся лицо, в морщины, которых во флэшбеке было вдвое меньше, в руки, покрытые старческими пятнами, хотя десять лет назад эти руки выглядели руками крепкого мужчины среднего возраста. Десять лет, а состарился на все двадцать. Либо горе так работает, либо что-то ещё, о чём я пока понятия не имею. Я это запомнил, убрал в ту часть головы, где хранились вопросы без ответов, рядом с камерами, которые я не заметил, и столом, который не собирал пыль.

«Наконец-то движение, — ворвался Чешир в мои размышления, и от его мысленного голоса привычно заныл висок. — А может, мне лучше покажут, где в этом доме хранятся паштеты? Вы тут разбирайтесь со своими тайными комнатами и отравленными отцами, а я найду кладовку и подожду вас там. В тепле. С едой. Как нормальное существо.»

Я мысленно цыкнул на него, коротко, жёстко, и Чешир замолк, обиженно дёрнув ухом. Разговаривать с ним при Якове я пока не собирался. Отец доверял управляющему,