Пассажирка - Виктория Серебрянская

на Ворна за дверью. Гнев, копившийся все это время, наконец, нашел лазейку. — Как удобно рассуждать о чужой совести, сидя в каюте, облицованной лунным камнем, Дариан! Тебе ли, с твоей идеальной карьерой и твоим безупречным сюртуком, читать мне нотации? — Забывшись, я шагнула почти вплотную, глядя снизу вверх в его бирюзовые глаза, в которых сейчас плавилось опасное любопытство. — Мой чемодан легок, потому что у меня нет необходимости таскать за собой целый гардероб, чтобы доказать свою значимость. А совесть… — я осеклась на секунду, вспомнив застывший взгляд Малистера, но тут же вскинула подбородок. — Моя совесть чище, чем твои помыслы в тот день, когда ты решил, что «безродная землянка» — это слишком тяжелый балласт для твоего взлета!

Дариан не шелохнулся. Он даже не дорасстегнул пуговицу, замер, внимательно изучая мое разгневанное лицо. Но его собственное словно застыло.

— О, — негромко произнес он, и в его голосе послышались нотки, от которых по спине пополз холод. — Значит, мы все-таки будем поминать прошлое? Я думал, «Элла Нисс» выше этого.

Мне стоило остановиться. Промолчать. Когда-то бабуля говорила, что не стоит кусать кормящую руку. Она была права, теперь я это понимала. Но и промолчать не могла. Обида, похороненная на дне души, искала и нашла для себя выход.

— Я выше того, чтобы позволять тебе глумиться надо мной! — я почти выкрикнула это, чувствуя, как на глазах закипают злые слезы. — Ты притащил меня сюда, чтобы спасти? Или чтобы еще раз показать, как глубоко я упала, пока ты карабкался на свой Олимп? Если так — то подавись своей помощью. Я уйду прямо сейчас.

Я развернулась к софе, чтобы схватить чемодан, но Торн оказался быстрее. Его рука перехватила мой локоть — не грубо, но так властно, что я буквально вросла в пол.

— Сядь, — холодно приказал он. Мальчишеское веселье окончательно исчезло. Теперь передо мной был человек, привыкший, что его распоряжения выполняются мгновенно. — И возьми себя в руки. Ты никуда не пойдешь. Мы еще не закончили. На этот раз я намерен выяснить все и до конца. И не упущу так удачно сложившиеся обстоятельства, поставившие тебя, дорогая, в зависимость от меня.

Слово «зависимость» хлестнуло по лицу сильнее, чем могла бы любая пощечина. Я дернулась, пытаясь освободить локоть, но Дариан лишь коротким, властным движением притянул меня к себе, заставляя обернуться.

Расстояние между нами снова сократилось до критического. Но теперь я не испытывала ни капли влечения. Смотрела в бирюзовые глаза и хорошо чувствовала, как от Торна исходит волна спокойной, тяжелой силы. Силы, которой пять лет назад в нем еще не было. Тогда он был просто талантлив, теперь он стал опасен…

В этой стерильной тишине «Зенита» я внезапно почувствовала себя будто запертой в вакууме. Мир за дверью — с Ворном, чемоданом и моей фальшивой жизнью — перестал существовать. Остались только мы двое в этом безвоздушном пространстве, и я, кажется, начала отчетливо слышать, как гулко и неровно пульсирует кровь у меня в висках. Воздух в каюте словно загустел, превратившись в наэлектризованную, вязкую среду, в которой каждое движение Дариана, каждый его вдох ощущались кожей. Я оказалась в ловушке, и этой ловушкой были не стены этой роскошной каюты, а сам арлинт, который так бесцеремонно заполнил собой все мое личное пространство.

— Можешь злиться на меня сколько угодно, Агги... — его голос стал тише, с намеком на нежность, но от этого по коже пробежал новый мороз. — Можешь ненавидеть меня за то, что случилось пять лет назад — у тебя есть на это право. Но не смей лгать мне сейчас. В этом чемодане лежит что-то, что стоит больше, чем весь золотой запас Альянса. Иначе ты бы не дрожала над ним, как над последним патроном в обойме.

У меня нехорошо екнуло в груди. Вот же!.. Проницательный ты мой!

Дариан отпустил мой локоть, но не отошел. Его взгляд скользнул по моим губам, он едва заметно улыбнулся, потом снова посмотрел мне в глаза. Я замерла под этим взглядом, боясь, что он услышит, как бешено колотится сердце под жакетом липового аудитора. Но так как я молчала, а пауза все длилась, заговорил он:

— Обиделась… А ведь я интересовался твоей совестью не для того, чтобы тебя обидеть, — произнес он уже спокойнее, и в этой внезапной смене тона чувствовалась великолепная выправка, настоящая дипломатия. — Я спрашивал, потому что хочу знать: ты вляпалась в это по глупости… или тебя использовали?

Я молчала, судорожно вдыхая чистый, стерильный воздух «Зенита». Обида все еще жгла грудь, но его слова о «последнем патроне» попали в цель. Он видел меня насквозь — с той же аналитической точностью, с которой когда-то в академии препарировал мои мотивы, предугадывая любую мою реакцию еще до того, как я сама понимала, что чувствую.

— Я… — я сглотнула ком в горле, понимая, что полная правда сейчас станет моим концом. — Я просто выполняю работу, Торн. И этот «ящик», как ты выразился — мой единственный шанс получить нормальную жизнь. Без Подбрюшья. Без вечного бега.

Я старалась, чтобы мой голос звучал твердо, но в нем все равно проскользнула та самая безнадежность, которую я так старательно прятала.

— Хорошо, — он медленно кивнул, явно не убежденный. Словно принимая это как временную версию правды. На его лице снова промелькнула та самая непроницаемая маска. — Будем считать, что я поверил. А теперь иди в душ. Тебя все еще трясет. Там, в шкафу, есть халаты — арлинтский шелк, тебе понравится. А я пока закажу нам ужин. Нам обоим нужно успокоиться, прежде чем мы продолжим этот… вдохновляющий разговор.

Он отошел к терминалу связи, давая мне возможность прийти в себя. А я осталась стоять посреди его роскошной каюты, чувствуя себя маленьким, замерзшим зверьком, которого приютили в храме. И я точно знала: он не отступится. Он будет вскрывать мою тайну так же аккуратно и неумолимо, как вскрывают сложные замки.

Чемодан остался лежать на софе — тяжелый якорь в этом море стерильного покоя. Я наградила его долгим, обвиняющим взглядом, а затем медленно направилась к двери санузла, чувствуя на своей спине бирюзовый взгляд Дариана.

Едва створка санузла встала в пазы, я с отчетливым, сухим щелчком провернула фиксатор замка. Этот звук стал единственной точкой опоры в моем рушащемся мире. Я прислонилась затылком к холодной, идеально гладкой поверхности двери и запрокинула голову,