Соната Ужа - Ника Дмитриевна Ракитина

Или глаза отвести? Одному-двум, пожалуй, получится.

Она стала распахивать шкафы и сундуки и с грохотом выдвигать комодные ящики в поисках чистого постельного белья. Грязное унесет с собой. Простирнет или обмотает им камень и где-нибудь бросит в воду: в замковый ров или озеро. Опростала короб. И опять полезла на постель.

Толкая, повернула набок тяжелого, сонного князя. Скрутила испачканную простыню, подсунула свежую. Обошла кровать. И снова пихала и толкала, помогая рукам коленом. Юрген стонал, ворчал, но не просыпался.

Агле аж засмеялась, сдувая выпавшие из-под платка, лезущие в глаза волосы. Мужчина был таким беспомощным. Таким желанным! Девушке хотелось шершавой ладонью очертить его небритую щеку, шею, крутое плечо. Спуститься от груди к бедру и крепким ягодицам...

А потом обратно кверху — уже губами пить каждую частичку его тела.

"Жизнь сказала: "Свет этот — мой!"

Агле едва стерпела, впившись зубами в губы и ногтями в ладони. Затолкала в короб измаранные кровью простыни. Забросила его на плечо и налегла на тяжелую дверь. Слева по тускло освещенному проходу бежала Майка.

Агле едва подумала, что вовсе забыла ее разбудить (да и спросить, где та ночует), как кто-то из темноты за дверью резко дернул короб на себя, а свободной рукой отвесил ведьме оплеуху, от которой она упала.

— Ах ты зараза! Воровка! — сипел неизвестный. С полу да в поутьме он виделся смутно: словно наседал на Агле, бил дверцами по-петушиному резной широкий буфет. Все плавало в красноте. С трудом. откашливаясь, смогла она разглядеть рант сапог и широченные штаны: из разрезов в грубой шерсти бил по глазам желтый шелк. Ниже пуза спускалась льняная сорочка, торчащая из-под короткого, мягкого камзола. Где-то высоко было плюющееся злобой багровое лицо.

— От удара помрешь! — выдохнула Агле. И ее опять ударили. Потная рука скользнула вдоль уха, слабо совсем. Но щека разгорелась от боли.

— И не пробуй колдовские дрючки на мне! Не с такими справлялся!

Майка налетела на неизвестного, боднув его лбом. Глаза долговязой сверкали, косы мотылялись.

— Она не воровка! Не смей ее бить!

— А это тогда что?!!

Сиплый, сдернув крышку, опрокинул короб. Наружу выпало пропитанное кровью драгоценное постельное белье.

Майка взвизгнула:

— Это мое!

Но обрюзгший, не обращая на слезы и вопли внимания, уже хватал княжну за косы, а Агле за ухо, чтобы поднять и повести... наказывать, когда в проеме низкой арочной двери, держась за косяки, встал князь Юрген — как тогда, на помосте перед судьями в стольной Састине: в льняной рубахе навыпуск и штанах до колен. Расставив ноги, выпрямив спину и закинув голову. Волосы дергались на сквозняке.

Агле глядела снизу, почти не дыша.

— Сенешаль Вовк, что здесь происходит?!

— Я воровку поймал!

— Она не воровка! — завопила Майка, брызгая слезами. — Я ее собрать просила! Это мое!

Князь посмотрел на белье под ноги, и брови его вздернулись, а зеленые глаза ошеломленно распахнулись.

— Май... Дона Ауле и Рушенец, как вы себя чувствуете?

— Хорошо буду чувствовать! Если он уйдет!

Пузу управляющего досталось несколько сердитых тычков девичьими кулачками.

— Она не крала! Не крала! Это мое!

Глаза князя сузились:

— Идите, сенешаль. Прачку пришлите не из болтливых. Пусть приберет.

— Да я сам! — толстяк сложившись в брюхе, стал упихивать в короб грязные простыни. Придавив коленом, закрыл крышку.

— Короб пусть вернет потом! — провизжала Майка. — И нечего мою подружку обижать!

Она присела на колени рядом с Агле на холодный пол, гладя ту по опухающей щеке.

— Обе в комнату! Живо! — приказал Юрген. Дождался, пока девицы втекут в опочивальню, кинул взгляд в обе стороны коридора и толчком захлопнул тяжеленную дверь.

Глава 8

1492 год, июнь. Замок Ауле

— Я тебе... не навредил? — спросил Юрген Майку краснея, щетина резко выделялась на кирпичных щеках.

— Ничем! Вы без памяти были! А вот этот козел...

Долговязая забегала между котелками, смачивая тряпицу в остывших отварах и прикладывая к щеке Агле.

— Руки распустил! — надрывалсь княжна.

Юрген сдернул с кровати чистую простыню и долго молча глядел на кровавое пятно посередине перины.

— Без памяти...

— Ага! Рана открылась, и жар. Я так испугалась! — схватилась за щеки долговязая. — Еще и химера эта! Я Николу не поверила насчет привидения, а он был прав, оказывается? И все равно не стоило вас отпевать. А Агле...

— Майка, — глаза князя налились пронзительной зеленью, и долговязая замолчала. Даже попятилась, прячасть за упавшую на скамеечку подружку.

— Арья Майка, где ваш отец?

Агле так хотелось взять его тяжелую руку в свои, все рассказать, распутать случайно завязанный ею узелок. Но тень Гражины, маячащая за спиной, отнимала голос. А еще Агле было бесконечно, смертельно стыдно. Жар шел от темени к коленям неровными волнами, заставляя полыхать лицо.

— Так я же и говорю! — верещала Майка, не обращая внимания на неловкость, буквально висящую в опочивальне. — Ни его нет, ни дяди Анри, ни Шенье! Все в столицу зачем-то уехали. Ведь Нель Береш тоже где-то там! Я няньке руку прокусила — так хотела с ними. А папа поклялся, что меня запрет. И высечет еще. А буду послушной — с подарком вернется.

Юрген поморщился.

— А они мне... ничего не оставляли... письма? А, ладно, — он вдохнул и выдохнул. — Сам после поищу. Дальше. Ты упомянула химеру. Что это?

— Да привидение тут было, из вас сосало кровь, — Майка обернулась на Агле, глазами спрашивая, правильно ли говорит. Та слабо кивнула.

— И рана открылась, и слабость, и жар, — перечисляла долговязая. — А служанки только носятся клушами безголовыми, а лекаря папа с собой увез. А другой в городе, а этот козел... ну, сенешаль: что приказа слать за ним в Ауле не было!

Передразнила очень похоже.

— Не, ну я понимаю, что вы скрываетесь. Но если бы не Агле... Я за ней ночью поехала...

Юрген поднял руку Майки и прижал к губам.

— Спасибо, арья Ауле. Я так понимаю, вы спасли мне жизнь.

Та дернулась и отстранилась, виновато глядя в пол. А в сердце Агле словно проникла и повернулась там игла. Горячий шкворень,