Московское небо - Константин Градов

В эфире некоторое время держали молчание. Потом — Гладков. Голос ровный, без интонации. Только одессы из него на эту минуту не было.

— Третий. Я Шестой.

— Я Третий.

— Где?

Пауза.

— Не вернётся.

Это было сказано так, как говорят о машине, которая не вернётся в строй. Без имени. Не «Филиппова сбили». Не «Бориса нет». «Не вернётся».

Я записал это в себе.

Я повёл пятёрку на курс. Земля под нами всё ещё шла. Вся на восток.

Лида была в Москве. Учится на врача. Это надо было запомнить — потом, при письме, чтобы не забыть имя.

Это было всё. Дальше — обороты, эшелон, курс.

Через двадцать минут впереди показалась серая полоса между двумя массивами хвойного леса. Полевая. Длинная. Я начал убирать обороты.

Земля дала заход. Без радушия. Просто так — есть полоса, садись. Никто на ней не стоял.

Я завёл семёрку в свободный капонир ближе к лесу. Машина села тяжело — масло чуть подтекло, но не критично. Я обошёл её, провёл ладонью по передней кромке левой плоскости. Тыловой шов держался.

На двух соседних стоянках стояли горелые остовы. Один — узнавался по силуэту крыла, СБ; крыло было сложено пополам ударом, фюзеляж прогорел до лонжеронов, моторов не было — сняли. Второй был меньше; круглое лобовое, короткий хвост — И-16, по виду из ранних серий. У И-шестнадцатого осталась стойка шасси с обугленным колесом, остальное лежало рядом тёмной грудой обшивки. Снег на землю ещё не лёг, но трава была побита и почернела от сажи. Это было свежее. Может быть, две недели.

Здесь жил кто-то до нас. И не успел уйти.

Двое из местного БАО подошли минут через десять. Один — пожилой, с тёмным от ветра лицом, второй — молоденький, с обмотками вместо сапог. Уставная речь, без сахара.

— Машину принимаем, товарищ лейтенант. Заплаты — какого числа?

— Августа двадцать девятого. Сентября четырнадцатого тыловой шов изнутри.

Старший пощёлкал по обшивке костяшкой указательного пальца. Постучал у заплаты — звук был тот, что нужно. Положил ладонь на крыло сверху.

Не туда. Прокопенко всегда клал на переднюю кромку. Это было первое, что он делал у машины: проводил по передней кромке — здоровался. У этого — ладонь сверху, по плоскости. Ладонь у него была сухая, с короткими пальцами, мозоль у основания большого. Хорошие руки. Чужие. Машина это разница чувствует так же, как чувствует разницу между двумя жокеями лошадь.

Я отошёл.

— Мотор не трогайте. Ждём своего.

— Понял, товарищ лейтенант. Капот закроем и не лезем.

— Хорошо.

Командир местного БАО был фигура пожилая, в кителе, который сидел мешком. На правом виске у него был старый шрам, длинный, узкий. Стояли у штабной землянки. Без полога, без таблички — просто землянка третья справа от полосы.

— Землянка ваша третья. Печки нет, дров не привезли. Стоянка с пятого по девятый. Столовая общая с местными.

Помолчал.

— Где ваш техсостав?

— В дороге.

— Сколько ждёте?

— Не знаю.

Он дёрнул плечом одной стороной и пошёл к своей штабной. На ходу обернулся вполоборота:

— Если совсем холодно станет — у меня в каптёрке ещё охапка. Принесу к ночи.

— Спасибо.

Это было первое человеческое слово с момента, как я сел.

Землянка была длинная и низкая. На стенах — следы чужой жизни: даты, инициалы, дочерчённые звёздочки, две строчки карандашом по доске у пятых нар. Что-то про дом. Я не вчитывался.

Резников остановился у этих строчек на секунду. Прочитал беззвучно. Ладонью провёл по доске — не по тексту, а ниже, по линии стыка. Пошёл дальше. У дальней стены он остановился ещё раз — там кто-то выцарапал ножом дату: «12.IX.41». И тире. Что было после тире — кто-то стесал. Может быть, тот, кто вычёркивал. Может быть, другой. Резников провёл пальцем по тире и пошёл к нарам.

Гладков выбрал место у двери. Бросил шинель. Сел сверху, не снимая. Расстегнул верхний крючок.

Анохин сел на ящик у входа. Морозовский ящик — в этой землянке его не было, но Анохин нашёл какой-то — старый, фанерный, с выжженной по торцу буквой «Р», — и сел на него молча. Подбородок чуть вверх. Я это заметил. Он этого не заметил.

Захаров — рядом со мной, через одну нару. На тумбочке у него стояли две пустых консервных банки — хозяин до нас оставил, не выбросил. Захаров их выбросить не успел; снял шлемофон, положил его поверх банок. Так у него образовался первый предмет на новом месте.

Резников — у дальней стены. Тихонов — у изголовья пустой нары, начал чистить сапог. Тот же сапог. Колодка стояла в ногах.

Две пустые койки появились раньше, чем мы успели застелить остальные.

Это было сказано не вслух.

Столовая общая. Вошли молча. Местные истребители за длинным столом ели, не отвлекаясь. На наш приход никто не поднял лица.

Кашевар был чужой. Каша была чужая. Я ел и не помнил, что.

Резников рядом резал хлеб на четыре равных части. Соль не брал.

Гладков сидел напротив, ел молча. Это было сильнее любого его слова. У одессита в эту осень было два регистра, и второй включался на гибели. Он включился сейчас.

Сзади, через стол, кто-то говорил кому-то.

— Говорят, под Вязьмой окружение.

— Мало ли что говорят.

Это всё. Слово упало и осталось. Никто не объяснял, никто не уточнял. В столовой слово такое носят как принесли. Не своё, проходящее.

Я доел и встал.

Вечером в землянке у входа разводили костерок — печки не было, дров привезли две охапки от местного БАО. Дым шёл к выходу плохо, ел глаза. Командир БАО к ночи принёс ещё охапку и оставил у двери, не заходя. Я ему ничего не сказал — он этого ждал.

Гладков положил гармонь у изголовья в чехле. Не достал.

Резников вынул записную книжку из нагрудного. Написал несколько строк. Убрал.

Захаров заснул сидя, прислонившись к стене. Я снял с него ремень и положил его на нары рядом — он не проснулся.

Анохин на ящике у входа сидел до полуночи. Подбородок ровно, глаза открытые. Я знал, что он сейчас не охрана, а у двери, чтобы видеть вход. Это был чужой штрих, но он его принял.

Я лежал и считал.

Прокопенко на Минском. Морозов с ним. Хрущ с ним. Ефремов с ним. Дуся с ними. Где сейчас — не знаю. На карте боковые есть.