Друид. Дикие Чащи - Виктор Молотов

Я смотрел ему в лицо и пытался понять, врёт или нет. На враньё было не похоже. Слишком уж буднично он говорил о чудовище, без надрыва.

— И ты решил продолжить семейное ремесло, — сказал я. — С чужих земель теперь воруешь. Со своих воровать несподручно, верно? Свои крестьяне тебе ещё пригодятся, когда землю получишь.

— Сообразительный, — без улыбки отозвался Захар. — Да, барон. Своих беречь надо. А ваши… Не обессудьте. Ничего личного тут нет, одна нужда.

— Нужда, — хмыкнул я. — Двух живых людей в нору к твари оттащить, это у тебя нуждой зовётся?

— А у вас как зовётся, когда вы скотину на убой ведёте? — он прищурился. — Тоже ведь живая. Тоже мычит.

— Люди тебе не скотина.

— Для твари нет разницы, — тихо сказал он. — И в этом вся беда.

Картина прояснялась и нравилась мне всё меньше. В двух часах ходу от моего особняка, от санатория, от Васильевки, сидело в норе нечто, что требовало человеческого мяса по расписанию. И сидело давно. Прежний хозяин кормил его тихо, не вынося сор из избы, а теперь эстафету подхватил младший брат.

— Убить его пробовали? — спросил я.

— Деды наши пробовали. И прадеды, — Захар коротко мотнул головой. — Чем кончилось, в семейных бумагах писать не любят. Знаю только, что после той попытки в роду нашем три года хоронили людей больше, чем рождалось. Это существо сильнее всего, что я видел. С ним не воюют, барон. Ему служат. Кормят по сроку и оно сидит смирно в своей пещере. Других путей нет, уж поверьте тому, кто всю родню на этом схоронил.

Я молча переваривал услышанное. Знаю я такую манеру поведения, на людях это неоднократно повидал. Понимаю, как устроено мышление этого существа. Берёт свою долю стабильно, не зарывается и сидит спокойно. Стоит задержать «выплату», и спокойствие заканчивается очень быстро. Чудовище в норе действует как рэкетир. А с этой породой я умею разговаривать!

— Мне твои семейные предания без разницы, — сказал я наконец. — Давай сюда моих людей. Старуху и парня. Чудовище — твоя забота, не моя.

— В том и беда, барон, — Захар растерялся. — Если я отдам вам этих двоих, то нарушу срок. А ОНО мне этого не простит. Догадываетесь, что случится?

Он выдержал паузу.

— Рассказывай, — сухо ответил я.

— Сейчас оно сыто ожиданием, ждёт обещанное и терпит. Но если жертвы не будет в положенный час, через малое время оно выйдет само. И тогда ему станет всё равно, чьи это люди и где чья межа. Оно пойдёт собирать само. Деревнями, барон. Васильевку вашу вырежет под корень, а после и за санаторий ваш хвалёный примется. И за всё, до чего дотянется. Двоих спасёте, сотню положите. Вот вам и весь расклад.

Виктор за спиной выругался сквозь зубы, коротко и грязно. Слава побледнел и перекрестился.

Вот теперь я окончательно понял, перед каким выбором мне придётся встать.

С одной стороны, двое моих людей. Старуха Глафира, что доила корову для Тишь, и кузнецов сын Гришка. Бросить их я не могу. Приносить человека в жертву твари ради своего покоя я не стал бы ни в прошлой жизни, ни в этой.

С другой стороны, если Захар не врёт, спасение двоих оборачивается гибелью десятков. Может, даже сотен. И не важно, на моей земле или на чужой. Цифра выходит несопоставимая, и любой управленец, глядя на такой выбор, сказал бы, что двумя придётся пожертвовать ради многих.

Любой, но не тот, кто прошёл школу настоящих переговоров. Я усвоил одно железное правило. Когда тебе подсовывают выбор из двух плохих вариантов, нельзя хвататься ни за один, пока не нашёл третий. Тебя загоняют в рамки, а в рамках всегда проигрываешь.

— Сколько у меня времени? — спросил я. — От пропущенного срока до того, как существо выйдет на охоту.

— А вам зачем? — Захар прищурился. — Надумали что?

— Сколько, Захар? — повторил свой вопрос я.

Он помолчал, прикинул что-то про себя.

— Примерно неделя, — сказал он наконец. — Семь дней оно ждёт. Терпит. А после… Уж не обессудьте, барон, тут я вам не советчик.

Неделя.

Я едва не улыбнулся. Семь дней. Это не приговор. Времени достаточно, чтобы разобраться с этой проблемой. Только в одиночку я это делать не стану.

В голове уже выстраивался план, и чем дальше, тем больше он мне нравился. Через два дня в Волгине состоится дворянское собрание. Суд надо мной, тяжба с Озёровым, и при этом весь цвет губернии съезжается в один зал. Графы, бароны и сам Бойков собственной персоной. Те самые люди, в чьей власти в том числе и эта земля.

Зачем мне в одиночку биться с древней тварью? На руках у меня оказывался не один козырь, а целая стопка. Северский против Озёрова. Захар Тумалин, пойманный с поличным, живое доказательство того, что на Бойковских землях творится беззаконие. И сама тварь, общая беда для всех окрестных баронств.

Я выложу это собранию не как проситель, а как человек, раскрывший угрозу для всех сразу. Пусть графы решают, чьё это бремя. Сообща, всей губернией, они справятся с духом куда вернее, чем я с парой охотников. А неделя — ровно столько, сколько нужно, чтобы успеть и людей вытащить, и силу собрать.

— Значит, поступим так, — сказал я. — Людей ты отдаёшь сейчас. Обоих, живыми. А с твоей тварью я разберусь иначе. Не твоим способом. Это уже моя забота.

— Вы не понимаете, — начал Захар. — Без жертвы оно…

— Без жертвы оно выйдет через неделю. Ты сам сказал. Неделя мне и нужна.

— Один вы с ним не сладите, — он покачал головой. — Никто не сладит.

— А я и не собираюсь один.

Захар посмотрел на меня иначе. Без насмешки. Будто впервые увидел перед собой не зарвавшегося мальчишку-барона, а кого-то, с кем придётся считаться.

— Графам понесёте, — догадался он. — На собрание.

— Соображаешь, — кивнул я. — Тварь на Бойковской земле — беда общая. Пусть граф и решает. А ты при этом будешь живым свидетелем. Сдашься, расскажешь всё как есть, и тогда тебе бояться станет нечего. Тварь прикончат не твоими руками и не моими, а общими силами.

— А коли не прикончат? — тихо спросил он. — Коли испугаются?

— Тогда я придумаю что-нибудь ещё. Но в одиночку в его берлогу никто не полезет, ни ты, ни я.

Я шагнул ближе и потянулся к лесу. Но больше причинять боль и держать его силой я не собирался. Вместо этого попросил деревья показать ему то, что они показывали мне.

Присутствие чужой воли, древней и тяжёлой, идущей из глубины чащи. Я