Император Пограничья 31 - Евгений И. Астахов

ради сохранения мобильности, которая так важна, когда твои земли начинают растягиваться во все стороны, точно цветастое одеяло. Соседи возили на своих зерно и получали за него деньги; я возил на своей транспорт и получал за него дополнительное время.

Гармаша я взял с собой, и всю дорогу он просидел, выпрямившись, глядя перед собой и не задав ни одного вопроса. Заняв место у круглого окна, которое пилот по какой-то причине звал блистером, я думал о своём. Скальд тоже молчал, что для него было неслыханным делом. Впрочем чудо это не продлилось долго.

«Трясёт», — наконец сообщил он.

Тебя никто не звал.

«А меня звать не надо».

Как налоговую и чуму…

Следующие несколько километров ворон молчал.

«А там кормят?»

Там казаки.

«Значит, кормят», — с удовлетворением отозвался он.

За полчаса до посадки степь сменилась зеленью, потом под крылом легла вода, и Новая Сечь открылась вся сразу, от вала до пристаней.

Чепига встретил меня у ворот и сперва о деле не сказал ни слова.

Взяв меня под локоть, он повёл показывать хозяйство, и часа полтора я слушал человека, умеющего говорить долго и не сказать при этом ничего конкретного. Мне показали войсковой арсенал, где вдоль стен стояли промасленные карабины, а в углу под рогожей лежали пулемёты, то есть то, чего в казачьем арсенале иметься не должно было. Показали мастерские и трактир. Показали затон, где на воде покачивались лодки с задранными носами, и бондарню, в которой сколачивали бочки не под рыбу, а под нефть. У бондарни атаман задержался дольше всего.

— И много у вас нефти?

— А ты покупаешь или пошлину считать будешь?

— Пока спрашиваю.

— Тогда пока мало, — Чепига забрал ус в кулак.

От ответа он ушёл вполне открыто. Я не стал настаивать. Бондарню он показал не случайно, но к делу намеревался перейти на своих условиях.

С обхода мы вышли к площади, где рубились молодые казаки.

Дрались они всерьёз. Шашки были боевые, не затупленные, как в армейской фехтовальной традиции, и не деревянные, и оба бойца уже успели задеть друг друга: у одного темнела рубаха под мышкой, у второго кровь шла от брови по скуле и капала на воротник. Никто их не разнимал. Плотно сомкнувшийся круг свистел и подсказывал, и по этим выкрикам было слышно, что смотрят здесь не на раны, а на технику.

— Хорошо рубятся хлопцы, — Чепига следил за кругом с явным удовольствием. — А ты сам-то, князь, фехтуешь?

— Доводилось брать меч в руки, — отозвался я ровным тоном.

— Рукоятью к себе, надеюсь?

Он посмотрел на меня искоса, и взгляд этот к добродушной болтовне во время обхода отношения не имел.

— Так, может, выйдешь? Молодёжь поучим, как правильно рубиться. А то они у меня шашками машут, как дровосеки.

Круг замолчал раньше, чем я успел ответить.

— Выйду.

Я протянул руку, собрал сталь из чистой энергии, из самой идеи металла, своим Талантом и тут же дал ей форму: клинок длиной в семьдесят пять сантиметров, слабый изгиб, простой эфес без гарды, вес по руке. На солнце он блеснул, как всякая другая шашка, и охнули казаки именно поэтому. Светящийся морок заклинаний здесь видели, и не раз. Настоящую сталь из пустого воздуха — нет.

Двое в задних рядах немедленно заспорили, можно ли такую шашку унести с собой, если хозяин её обронит.

Чепига обошёл меня и кивнул на пояс, где висел Фимбулвинтер.

— А чего не им?

— Тогда боя не получится, Кондрат Лукьянович. Ты потеряешь хорошую шашку.

Я выдержал паузу ровно такой длины, какая требовалась.

— И жизнь.

— Вот за это городских и люблю, — сказал Чепига. — Вежливые.

Он оскалился, блеснув золотым зубом, и на том мы разошлись по краям круга.

Первых трёх обменов хватило, чтобы понять, с кем я имею дело.

Атаман был стар и грузен, и на этом его недостатки исчерпывались. Под слоем жира были мышцы, а в руке до сих пор хватало силы, чтобы разрубить человека одним ударом. Многолетний опыт, глазомер и отточенная техника компенсировали то, что отнял возраст. Не гоняясь за мной по кругу и не тратя сил, он стоял, разворачивался на пятке и встречал меня там, где я собирался оказаться, а не там, где находился.

Дрались мы всерьёз, но убить друг друга не стремились. Договариваться об этом не пришлось: человек, нуждающийся в объяснении таких вещей словами, до седых усов не доживает.

В самом бою магии я не применял вовсе, если не считать созданного клинка.

И вот что я мог сказать об этом бое честно, без скидок. Я был моложе его на три десятка лет, быстрее, выносливее, и в резерве у меня было столько силы, что хватило бы рубиться ещё четверть часа. Однако не будь у меня за плечами боевого опыта двух жизней, этот бой я мог бы и проиграть, причём не отделавшись досадным порезом. Фехтовал старый атаман на голову выше Ярославы и всех, кто мне встречался за последние года.

Кончилось всё на шестой минуте.

Он уже трижды ловил меня в один и тот же момент. После косого удара я возвращал клинок к плечу, и на короткий миг бок оставался открыт. Чепига использовал это окно раньше, чем я успевал закрыться, оставляя мелкие порезы. В четвёртый раз я начал то же движение, но оборвал возврат на четверть раньше. Чепига увидел знакомый просвет и шагнул следом, вложив в удар вес всего тела. Принимать его шашку на клинок я не стал: сошёл с линии и повернул корпус, пропуская удар мимо себя. Чепига вытянулся за клинком и открыл шею. Моя шашка прошла вдоль его руки и остановилась над ключицей раньше, чем он успел вернуть свою. Силой я его не одолел, а просто расставил ловушку и позволил ему попасться.

Круг взорвался.

— Ах ты ж холера! — заревел атаман, отшвырнул шашку в песок и захохотал во всю глотку, спугнув голубей с ближней крыши. — Видали? Видали, что он сотворил, орлы? А князь-то рубака знатный, не просто бумагомарака! Мне бы пару сотен таких, я бы нам Стамбул взял!

Бастион Стамбул, надо полагать, и не подозревал, что для его захвата кошевому атаману Чепиге не хватало всего пары сотен отменных рубак.

Ревели вместе с ним и казаки. Этой похвалой Чепига сделал за меня половину работы: при всех и во весь голос он дал людям понять,