Луч из тьмы - Александр Владимирович Тюрин

мутаций в клетках ее слизистой. Так просто выйти на воздух она не может. А, скорее всего, никогда уже не выйдет. Ей и так хорошо, вместе с другими такими же русалками она плавает в бассейне у известного ихтиолога и одновременно держателя подводного борделя Пак Ги Муна.

Из угла аквариума к девушке подплыло что-то вроде осьминога, обклеило ее щупальцами и стало совершать фрикционные движения в области ее гениталий.

– Извиняюсь, это для любителей хентай, сплошные тентакли, – пояснил Берковски, одной рукой направляя в рот коктейль, состоящий из разноцветных шариков, другой поглаживая бюст прижавшейся к нему чернокожей красотки. – У осьминожки рекомбинантный ДНК, имеются генные кластеры, отвечающие за интерес к человеческим самкам.

– Чудеса от «Монсанто»?

– Что-то вроде этого. От сестры «Монсанто», называемой «Монлабс». Ладно, присядем… А ты, милая, возвращайся минут через двадцать. – Берковски, шлепком по заду отправив прочь красотку эбенового цвета, устроился вместе со Лауницем за столиком, у которого вроде и ножек не было; парил в электромагнитном поле, мерзавец сверхпроводящий. – Я, кстати, захватил с собой контракт.

Берковски провел рукой над столом, включив голопроектор, и к Лауницу один за другим стали подплывать листы контракта.

«Двести тысяч зелеными, мать моя! – выхватил взгляд Лауница. – То есть десять штук желтыми чипкойнами!» – у него застучала кровь в висках. От этого стука все пространство под черепной крышкой заволокло мутью и стало чертовски трудно формулировать даже самые простые мысли.

– Поскольку я не сталкер ни на полкомариных процента, вижу в этом ловушку.

– Напрасно, дружище. Извините, Лауниц, но мы наблюдаем за вами последние несколько недель, даже когда вы не подозреваете об этом. У нас масса скрытых и дисперсных средств наблюдения, тем более что и город находится под почти полным видеоконтролем уже лет двадцать.

– Конечно-конечно, это ж Новый свет. Выше крыши разговоров о свободе и плотный присмотр за тем, чтобы эта свобода не завернула куда-нибудь.

– Ага, можете это назвать свободой для тупых, – согласился Берковски. – Но наши деньги вы можете потратить в любой части света. Итак, ваши рефлексы изменились, вы стали другим человеком.

Через мгновение Лауниц осознал, что сжимает за запястье руку Берковски, сжимающую нож для колки льда. И рука эта застыла неподалеку от его носа.

– Убедились на собственном примере? А какова реакция! Я обалдел, – собеседник наигранно хохотнул. – Если бы не она, я б сейчас изуродовал вам лицо, нос точно бы отчикал. Без дураков, честное слово, я себя не сдерживал.

– Если еще раз такое повторится, я себя тоже не сдержу.

– О, получил строгача от пруссака, – на этот улыбка Берковски оказалась совсем холодной.

– Что вам конкретно от меня надо? В контракте стоит абстрактное «изучение Зоны» – формулировка, подходящая скорее для отмывания денег…

– Хорошо, будем откровенны. Нам нужна «закрывающая технология», способная управлять… – Берковски прищурился: – Так скажем, временем. Или, точнее, его распределением.

– Временем? Именно во время ее поисков и пропал сверхопытный Загряжский?

– Да. А что вас смущает? Деньги за так никто не платит. Вон бангладешцы вкалывают у нас на полях по шестнадцать часов в сутки только за то, чтоб не утонуть в своей затопленной муссонами и дерьмом республике… Да, Загряжский пропал. Но на всякого мудреца довольно простоты. Серж был не слишком эмоционально уравновешен и мог совершить какую-нибудь детскую ошибку. Дать, например, белочке орешек или морковку зайчику.

Лауницу показалось, что глаза Берковски прикрылись от удовольствия, может и в самом деле показалось, но губы тот действительно облизал.

– Речь идет об артефакте или аномалии?

– Современный уровень знаний о Зонах Посещения отменяет прежнее деление на «аномалии» и «артефакты». То деление базировалось лишь на внешних признаках. Твердое тело считалось артефактом, а дисперсное или полевое – аномалией. Современное зоноведение рассматривает артефакты и аномалии как разные состояния и проявления одного и того же объекта. Так, например, аномалии «ведьмин студень», «зеленка», «ржавое мочало», «жгучий пух» и «серебристая паутина» – это очевидно нанороботы, наноассемблеры и прочие наноустройства, связываемые вандерваальсовыми силами в разные дисперсные структуры. Артефакт «пустышка» является для наноустройств своего рода доковой станцией и сервером. А «живые покойники» – это предположительно результаты разворотов хронального потока, в результате чего «вытаскиваются» явления из неэйнштейновского событийного пространства, из дополнительных измерений времени, возможно, из прошлого. Наши эксперты считают, что управление хрональными процессами производится с помощью объекта, который именовался старыми сталкерами еще в романтические времена «смерть-лампой». Я намеренно избегаю в беседе с вами научного языка, он вас только запутает…

– Как-как называют эту штуку сталкеры?

– «Смерть-лампа». Когда-то ей приписывали ужасающее смертоносное воздействие, но это, очевидно, байки.

– Смерть-лампа, бой-баба. Кто ж их боится? Только трусы, и я в том числе. Даже после всех соударений у меня в голове все же осталось больше пяти грамм мозгов. Хорошо, я стал ловчее, быстрее, сноровистей. Но и после пересадки чужой памяти я ведь не приобрел всех необходимых сведений о Зоне, мои знания нисколько не расширились. И если Загряжский пропал во время поисков «смерть-лампы», то «отпечаток» его памяти был изготовлен до того. И, значит, никак не может мне помочь. Почему вам не взять настоящего сталкера, вы же всех внесли в свои базы данных, за всеми следите вплоть до кабинки с очком? А меня еще немного потренировать, что ли.

Лауниц стал демонстративно смотреть на даму у шеста – похоже, у нее на месте позвоночника стальная пружина. Силопроводы в мышцах точно имеются. Вот она, закрепившись на шесте стиснутыми ляжками, откинулась назад и в диком изгибе заглядывает сама себе в сочную попу. Публика кричит: «Лизни, лизни». Лауниц на секунду представил, как она так изгибается в постели, сидя на нем… Но Берковски не унимался, казалось, что зудит он, чуть ли не поднеся губы к уху собеседника, хотя находился на той стороне стола.

– Сказать по правде? Их нет. Загряжский был последним из настоящих сталкеров. Остальные – это наемники или коммивояжеры. Выбить контракт, навешать на себя до хера оборудования, загрузить максимум информации от внешних систем наблюдения, добежать до объекта, схватить что-нибудь, и мигом назад. Никто из них не любит Зону. А Загряжский любил… может, любит до сих пор.

– Это вы сами виноваты, что нет. За что боролись, на то и напоролись.

Лауниц почувствовал на своей щеке прикосновение женской руки, а потом под его рукой оказалось тугое гладкое бедро, а чуть ли не перед носом пятый «стоячий» размер. И расслабляющий аромат афродизиаков, разжижающий в голове и воспламеняющий пониже пупа.

Та, что была на шесте, уже снялась с него и подпирала горячим боком Лауница, а Берковски понимающе