"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Васька, ты че стоишь? Гарик сказал, тебе плохо. Тебе же в санчасть надо! Пошли, старшина распорядился.

— Наверно надо, — согласился я.

Спорить не было ни сил, ни смысла. Санчасть — это медицинский осмотр. Медицинский осмотр — это когда лежишь на спине, не двигаешься и слушаешь, как незнакомые люди обсуждают непонятные вещи. Непонятные, но важные настолько, что дальше как будто и некуда. Это меня устраивало. Мне нужно было время, чтобы осмотреться и подумать, и ничего лучше носилок для этого было не придумать.

— Идти можешь?

— Попробую.

Пацан подставил мне плечо. Я положил руку — осторожно, не наваливаясь. Он был тощий, но жилистый, и держал крепко. От него пахло махоркой. Не курил бы ты, вредно очень, но я тебе не отец, а поклажа.

Мы пошли по окопу.

Окоп вилял, и идти было неудобно. Я переставлял ноги аккуратно, прислушиваясь к голове — не закружится ли. Голова держалась. Вроде невелика разница в возрасте между старым и новым телами, но это как будто было готово прощать больше.

— Странно идешь как-то, — заметил пацан через несколько шагов.

— Как? — спросил я.

— Как-то… — он замялся. — Не так. Блин, че это я — тебя же контузило.

Я молча шёл дальше.

Я молчал и шел. Контузия — это очень удобно.

Окоп закончился неглубоким ходом сообщения. Последний вывел нас к небольшой ложбине в тылу позиции. В ложбине стояли две подводы. У подвод курили двое, один в помятой, потемневшей от пота форме, другой — в белом халате поверх рубахи. Санитар.

— Этого вот, Сидорина, контузило! — крикнул и помахал свободной рукой мой провожатый.

Санитар смерил нас равнодушным взглядом. Профессиональная деформация.

— Сам идет — это хорошо. Давай сюда лезь, — указал на подводу.

Паренек помог, и я стал соседом кого-то накрытого шинелью и тяжело дышащего. Места хватает — хорошо, раненного двигать не придется. Я сел у бортика и посмотрел на лошадь. Плохо ей — кости через рыжую шкуру проступают.

Выбросив окурок, санитар полез на подводу, отдав команду пропотевшему вознице:

— Поехали.

Подвода тронулась.

Я оглянулся на провожатого. Он стоял у края ложбины и махал рукой. Так, как машут младшие братья, когда не уверены, увидят ли тебя ещё, но стараются не расстраиваться раньше времени. Ощутив внезапный порыв, я спросил:

— Тебя как звать?

Удивившись, он ответил:

— Ты че? Шурка же! Тебя совсем приложило?

— Совсем! — подтвердил я.

Он рассмеялся — резко, по-мальчишески — и помахал ещё раз. Подвода повернула за пригорок. Шурка пропал. Вознице с санитаром не было до меня дела, раненому — тем более, поэтому я как бы остался один. Можно подумать.

Подвода тряслась по сухой земле. Колёса скрипели. Я сидел у бортика и смотрел. Небо было всё то же — синее, без единого облачка. Высоко прошли две точки, я их сначала принял за птиц, потом понял — самолёты. Шли парой, с запада на восток. На таком расстоянии силуэт было не опознать, но, полагаю, не наши — в начале войны Люфтваффе в воздухе доминировали так, что я пожалел, что со мной не перенесся «Панцирь» с бесконечным боезапасом.

Ладно, о важном надо думать. Итак!

Я теперь рядовой Сидорин Василий Кузьмич, девятнадцать лет отроду. Тело контужено, движения нечеткие, но на первый взгляд я здоров и неплохо сложен — руки жилистые, привыкли работать. Не так, как привык я, но это поправимо. Из инвентаря — гимнастерка, каска и книжка красноармейца в нагрудном кармане. Оружие? В окопе оружие, и это — косяк. Возможно, простят в честь контузии, но посеять оружие — худшее, что может сделать боец.

Теперь — о том, что происходит и будет происходить в будущем.

Я — в Чапаевской дивизии. Тридцать первый Пугачёвский имени Фурманова стрелковый полк. Под Одессой. Сорок первый год, лето — судя по жаре, по тому, что степь жёлтая, по тому, что обстрелы уже идут, но город ещё не оставлен. Значит, август или сентябрь, скорее август. Хейнкель в небе говорил мне о том же — немецкая авиация ещё ходит над этими полями свободно, без сопротивления, и значит, боёв за Одессу осталось до эвакуации недели и месяцы, а не дни.

Что я знаю про оборону Одессы?

Я полез в память, но память была дырявая. Помню, что воевать придется в основном с румынами. Помнил, что осада будет долгая. Помнил, что Севастополь держался дольше, до сорок второго. Помнил, что Чапаевская в Севастополе погибла.

Погибать я не хочу, и мне не стыдно в этом признаться. Я не героя контракт подписывал, а обычный. Я на войну шел работать, и работал хорошо, на совесть. Не против продолжить здесь. Контракт был с другой формой Родины, но — был, и я не помню, чтобы увольнялся в запас. Но героически умирать… Не моё. Варианта у меня два. Первый — хитрожопый: сделать так, чтобы меня естественным образом перевели из Чапаевской в другую. Вариант второй, кажущийся настолько правильным, что я даже морщусь — остаться в Чапаевской, выжить, и сделать так, чтобы выжил не только я.

Это была первая стратегическая мысль за два часа. Я её отметил мысленной галочкой. Стратегия должна быть, иначе любая тактика бессмысленна.

Дальше я подумал конечно же про спецслужбы. Сидорин детдомовский — это отлично. Воспитатели детского дома и друзья, если их зачем-то решат опросить особисты, расскажут про другого Сидорина. Того, который жил мирной жизнью и рос на их глазах. В рамках разумного перемены можно объяснять войной и контузией. Нормально. Так, что во мне есть такого, чего не может иметь оригинальный Сидорин? Опыт жизни в капитализме сидения в интернете — само собой, но речь не о них. Английский знаю неплохо. Здесь он бесполезен, поэтому знание прячем подальше и не достаем.

Проблема таким образом только с сослуживцами. Гарик. Шурка. Какой-то раненный Рубцов — кстати, не он ли со мной едет? Старшина еще есть, однажды придется столкнуться. Ну и выше — комвзвода, ротный и так далее. Ах да, ПОЛИТРУК!

Мысль о политруке заставила меня запоздало поблагодарить Леху из прошлой жизни — он о своем коммунизме нам все уши прожужжал, и я в этом времени вполне могу прослыть отличником политической подготовки.

В новом коллективе мне предстояло быть тем, кого только что контузило, кто многое забыл, кто учится заново. Это удобная