Фантастика 2026-62 - Ал Коруд

кого, и конечно же молодому Мишеньке, князю Скопину, которого и Шуйским-то не звали, почитай, а куда чаще выкликали просто Скопой Московской. Где-то он сейчас? Что поделывает в литовской земле? Коли слухи не лгут, а верить им царь не желал, Миша теперь великий князь литовский. А ну как нагрянет со литовские люди да отнимет престол и шапку Мономаха с головы сорвёт.

Именно это день ото дня нашёптывал в ухо царю, будто яд лил, князь Дмитрий, конюший, меньшой царёв брат. И что ни день то всё больше тому царь Василий верил. Сперва, как только начались проблемы, когда свеи, с которыми водил дружбу Михаил, заняли Карельскую землю, которую царь им вроде и отдал, а гарнизону в крепость денег отправил, чтобы оборону держал, а после Новгород, который пограбил вор Граня Бутурлин, царь и хотел было слать гонцов в Литву, чтобы вернуть Михаила. Да Дмитрий отговорил. Ведь и со свеями Михаил в дружбе, и Граня, Новгород пограбивший, товарищем ему был, Михаил его в Калугу, к вору и самозванцу тамошнему засылал. Нет, нету веры Михаилу более, да и на литовской земле больно вознёсся, быть может, царя московского и станет уважать, а на остальных будет поглядывать сверху вниз, чего князь Дмитрий, снова вернувшийся к царёву уху, допустить уже никак не мог.

Ну а теперь уже Захар Ляпунов едва ли не в открытую на торгу Михаила царём выкликает, народ подбивает на бунт. Все, все против царя Василия ополчились, это он понимал и без нашёптываний братних. Голицыны в царя прочат Ваську, который каблуком горло годуновскому сыну раздавил. Но против них Прокоп с Захаром Ляпуновы, те Мишу Скопина царём выкликают и требуют слать к нему в Литву людей с предложением шапки Мономаха. Трубецкой, кого царь на пиру после Коломенской битвы, по левую руку от себя посадил, теперь через Бутурлиных со свеями сговаривается и их королевича на московский престол посадить хочет. Романовы же и вовсе обнаглели настолько, что лукавый Филарет, сумевший выжить и после смерти сына Грозного, когда Годунов не стал казнить его, но лишь постриг в монахи вместе с женой, а молодого сынка пожалел, теперь этого самого сынка на престол и тащит, ведь он как-никакая, а Рюриковичам родня через первую жену Грозного, Анастасию Захарьину-Юрьеву. Но в то же время Филарет и против свейского королевича ничего не имеет, и готов примкнуть к Трубецкому, только если за тем сила будет. А силой той может только и стать генерал Делагарди, лучший друг Мишин. И снова всё к Мише сводится…

О чём бы ни думал в те тяжкие дни царь Василий, а всё мысли его возвращались с молодому воеводе, которого он на верную смерть послал в литовскую землю. А оно вон как обернулось, теперь уже под самим царём не просто престол шатается, но земля горит. Миша же как сыр в масле катается по литовской земле.

— Нельзя было его отпускать, — говорил он князю Дмитрию, и тот всякий раз понимал о ком это царь. — Правой руки я лишился, выслав его в Литву. Единожды Господь мне указал путь верный, когда спас от яда Мишу, но не увидел я того. Слеп был.

— Ты старца не слушай, — тут же вмешался Дмитрий. — Он уже душой в горнем мире, что ему наши дольние дела, когда душа к Господу стремиться. А вкруг нас с тобой, брате, мир дольний, греховный и Миша в нём первый греховодник. Кто со свеями сговорился за твоей спиной? Кто без твоего ведома и Карелу со всеми землями вокруг неё отдал? Кто им после бунта Новгород пообещал?

— Он со свеями теми вместе ляхов бил, — отмахнулся царь, но вяло, спор этот шёл у них далеко не в первый раз и ни один не мог переубедить другого. — Теперь же свеев для меня побьёт.

— А вместе с кем? — тут же нашёлся Дмитрий. — С литовскими людьми? Так они после его на московский престол и усадят, ровно куклу! Думаешь, в Литве он верховодит? Как бы ни так, брате! Там всем заправляют магнаты, у кого в руках земля, деньги, люди, а потому и власть вся у них!

Так они могли спорить долго, но давно уже царь не позволял себе отвлекаться от дел, которые копились и копились, как их не разгребай. Царь Василий вникал во все важные вопросы, читал и перечитывал документы, давал указания дьякам, дежурившим при нём, и те записывали за ним, чтобы не потерялась мысль. Что ни день приходилось бороться с собственными думными боярами, и это была просто насмешка какая-то, ведь Василия звали в народе не иначе как боярским царём. Вот только бояре-то как раз его царём не очень-то и признавали и желали править той частью Русского государства, которой ещё удавалось, самочинно, не оглядываясь на престол. А царь Василий не был Грозным, который мог одним взглядом пригвоздить к месту любого самого родовитого боярина, пускай бы и княжеских кровей и Рюриковича. Не был он и Годуновым, что вёл свою политику, умело стравливая между собой всех этих Романовых, Трубецких, Голицыных, Воротынских и Мстиславских, да и Шуских тоже, что уж греха таить, чтобы они друг с другом грызлись, а на царя и глядеть не успевали. Нет, не умел ни одного ни другого царь Василий, лишь ловко проскальзывать между врагов у него хорошо получалось, а друзей-то кроме брата и верных людей в Москве у него и вовсе не осталось.

Это он понимал со всей горечью. И мстилось ему снова и снова, что отсёк он верную десницу свою, и лишь шуйца осталась у него, а на плече её всем ведомо кто сидит.

От тяжких дум царя отвлёк стук отворившейся двери. Без доклада, попросту отшвырнув в сторону слуг, в царёвы покои, где тот беседовал с братом и решал государственные дела, вошёл Захарий Ляпунов. В роскошном красном кафтане с белым опашнем поверх, с саблей на золочёном поясе. Он прошёл пять шагов к царёву креслу, и остановился. За спиной его толпились бояре, Василий сразу узнал Трубецкого и старого Мстиславского, и Воротынского, и Шереметева.

— По какому делу вошли вы ко мне? — придав себе самый царственный вид, несмотря на волнение, выдал Василий. — Без доклада? Без вежества? Покуда я здесь царь, все вы холопья мои, и я волен вас батогами гнать прочь.

— Не выйдет, — рассмеялся явно чувствовавший за