Фантастика 2026-62 - Ал Коруд

Ляпунов промолчал, нечего ему было отвечать. Даже когда творил беззаконие где-то в душе боялся гнева молодого князя Скопина. Не считал себя Захарий Ляпунов такой уж пропащей душой, как Василий Бутурлин, который самому патриарху грозил с весёлой улыбкой, и мести княжеской опасался.

— И куда же ты хочешь податься из Коломны, Иван? — спросил у атамана Трубецкой.

Тот не мог позвать их к себе просто так, не имея чёткого плана действий. Трубецкой слишком хорошо знал донского атамана, чтобы ожидать от него подобной глупости.

— Не только в Нижнем Новгороде деньги есть, — ответил Заруцкий, — и не только там сила собирается против свеев и московских бояр, что спелись с ними да в самый Кремль их допустили.

И Ляпунов, и Трубецкой уже понимали куда клонит атаман, однако молчали, давая тому высказаться до конца. Чтобы никаких недосказанностей не осталось.

— Во псковской земле, — произнёс Заруцкий, — снова царь Димитрий Иоаннович объявился, я к нему людей верных послал, он донесли, что он вроде тот. Хотя их к нему тамошние казаки близко не допустили, но при народе мои люди его признали.

— А без народа? — усмехнулся Ляпунов.

Оба понимали, что когда тебя окружает толпа пускай вроде и товарищей, да только очень уж решительно настроенных, ты скажешь то, что им надо, пускай это и против истины будет. И побожишься на любой иконе в том, потому как жизнь дорога. А после этот грех и отмолить можно.

— А без народа не важно, — отмахнулся Заруцкий. — Коли мы к нему прибудем, да крест поцелуем, да Маришка его признает, да сынок Ивашка тож, тогда и народ его царём признает и войско наше.

Трубецкой глядел на него и вспоминал каким атаман был в Калуге, при дворе воровского царька. Там он едва не заискивал перед Мариной, за которой стояли литвины во главе с Сапегой да поляки Зборовского. Даже когда Зборовский покинул воровскую столицу и сила вроде была за Заруцким, атаман всё равно преклонялся перед Мариной, возомнившей себя русской царицей. Теперь же, видимо, Заруцкий в ней разочаровался, поминал не иначе как Маришку и тон его при этом был самый что ни на есть пренебрежительный.

— Раз московские бояре сговорились со свеями и сажают на престол их королевича, — добавил для убедительности Заруцкий, — тогда нам надо с истинным царём быть. А кому быть таким царём, нам и решать.

— Прелестные слова, Иван, — снова растянул губы в совершенно неискренней улыбке Ляпунов, — да только прелестью ни меня ни старшого брата моего не заманить более. Боярский царь милостью прельщал, да где тот царь и где милость его? Бояре прельщали, да как не нужны мы стали, так и позабыли нас.

— А я и не прельщать вас пытаюсь, — насел на него Заруцкий, — я дело говорю. Наш царь будет, не боярский, казацкий.

— Так мы-то не казаки, атаман, — веско заметил Трубецкой, — нам казацкий царь без надобности. Ни дворяне да дети боярские ни стрельцы его не примут.

— Пусть не казацкий, — осадил сам себя Заруцкий, понимая, что перегнул палку, — да всё едино наш. Мы им вертеть будем без ляхов да литвы, сами.

— Оно может дело и доброе, — задумчиво произнёс Ляпунов, — да сам я принять предложения твоего не могу. Прокопий собирает уже Рязань, а куда поведёт, не знаю. Но вернусь к нему как можно скорей да передам твои слова. Завтра же поутру вели сани закладывать, поеду до завтрака с первым светом, чтоб поскорее в Рязани быть. Дня за два доберусь, думаю, коли коней резвых дашь.

— А ты что скажешь, княже? — обратился к Трубецкому атаман. — Всё молчишь, слова лишнего не проронишь. Каково оно будет, слово твоё?

— Ежели ты, Захар, — повернулся лицом к Ляпунову, а не к Заруцкому князь, — и брат твой не поведёте рязанских людей к нам, то сильно прогадаете. Не быть вам первыми в войске князя Скопина, всё вам там припомнят. А тебе, Иван, так скажу, — теперь он глядел прямо в глаза Заруцкому, — буду крест целовать царю Димитрию в псковской земле и всех стрельцов московских, каких сумею, приведу. Не станет стрелецкий приказ служить ни королевичу свейскому ни князю Скопину.

Эти слова заставили Ляпунова крепко задуматься. И вовсе не о том, что ему всё припомнят в ополчении, там многие, начиная с самого Скопина-Шуйского слишком замазаны, чтоб счёт сводить, этого-то младший брат рязанского воеводы как раз не боялся. А вот насчёт отъезда стрельцов, которые вместе с казаками Заруцкого в псковской земле составят серьёзную силу, что выступит против свеев под знаменем очередного царя Дмитрия, совсем другое дело. Тут есть о чём подумать и ему самому и старшему брату его. В нижегородском ополчении рязанские дети боярские уж точно не решающую роль играть не будут, а вот во псковской земле именно вокруг Ляпуновых может объединиться тамошнее дворянство, что сделает их обоих весьма значительными фигурами. Да, подумать есть о чём, и надо спешить обратно в Рязань, покуда старший брат не принял решения без него, и не увёл людей оттуда.

Если прежде генерал де ла Гарди не любил Москву, то теперь он её ненавидел. Прежде с этим городом, воплощавшим в себе всё русское, такое чуждое истинному сыну Швеции, каким считал себя де ла Гарди, его примирял неожиданный друг, Михаэль Скопин-Шуйский, но теперь он стал врагом. И это печалило де ла Гарди, отчего он ещё сильнее злился на весь этот проклятый город, превратившийся в ловушку для его войска.

Люди Колвина и Таубе патрулируют улицы вместе со стрельцами, потому что самим стрельцам больше доверия нет. Де ла Гарди отлично помнил, как нынешний командир их, герцог Трубецкой, вовремя переметнулся на сторону защищавших Москву войск под Коломенским. В верности — а точнее в полном её отсутствии — у этого человека генерал ничуть не сомневался. Ещё нужно было что-то делать с казаками атамана Заруцкого, сидевшими в Коломне, всего в десяти милях[1] от стен Кремля. Туда стоило бы послать всадников де ла Вилля, да тот крепко засел в Ладоге и ведёт постоянную борьбу с местными дворянами, которые никак не желают успокаиваться. Он сам постоянно подкреплений требует, а слать из Москвы некого. Все хаккапелиты Горном отозваны в Новгород, усмирять тамошнюю округу.