"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Он держал паузу и сверлил меня взглядом. Я пожал плечами:

— Не могу знать, товарищ капитан.

— Не можешь?

— Никак нет.

— А как объяснишь?

Я скривился:

— Да хер его знает, товарищ капитан. Я че, врач?

— Не выражайся, Сидорин, — одернул он.

— Виноват, товарищ капитан.

— Предположи, — велел он.

— Предполагаю — все старое контузией выбило, осталась армия. Хорошо осталась — места-то много теперь, без детства.

Еще немного постучав пальцами по столу, Рудько заявил:

— Хорошее объяснение.

— Предположение, товарищ капитан, — поправил я. — Не знаю, как на самом деле.

— А кто тебя в окопе учил?

— Меня Гарик выкопал, — опустив глаза, тихо ответил я. — Может и учил он. Друзьями были. Я про это забыл, а он — помнил.

— Фамилия? — взял карандаш особист.

— Арутюнян. Погиб он, товарищ капитан.

Попробуй, поспрашивай.

Он помолчал. Я тоже молчал.

— А идея с трещотками — откуда?

— Цуркан подсказал, товарищ капитан. На совещании. Он молдаванин, у них в Бессарабии на свадьбах такие были, — ответил я полуправдой.

— А имитация атак в нескольких местах?

— Так логично же, — развел я руками. — Даже кот перед врагом надувается, распушается и орет громко. Если бойцов — мало, а надо показать, будто много, другого способа кроме маневров шумных как будто и нету.

— А через нейтралку ползать научился тоже логикой?

— Думаю да, — пожал я плечами. — Не шумишь, все делаешь медленно и аккуратно, получается тихо.

Снова пауза. Рудько барабанил пальцами.

— Сидорин. Слушай меня внимательно. Я тебе верю на четверть. На остальные три — я тебе не верю.

Да и хер с тобой — нету в уставе строчки «при трех четвертях недоверия пускать в расход».

— Почему, товарищ капитан?

— Потому что контузия не объясняет. Контузия может убрать память. Контузия не может прибавить умений. Если у тебя в голове было — значит, было. Просто скрытно. А скрытные люди — прямая зона моей ответственности.

— Ну значит было, — пожал я плечами.

Помолчали.

— Откуда у тебя было?

— Не могу знать, товарищ капитан.

— Подумай.

— Думаю. Не могу.

— А если поднапрячься?

— А если поднапрячься, товарищ капитан, — то я могу вам про себя такое выдумать, что вам ещё рассказывать. Но это будет выдумка. Я не помню. Что мог рассказать — рассказал.

— В Чапаевскую ты попал по призыву в мае сорок первого. До этого — детдом, потом два месяца на курсах допризывников. Курсы — стандартные. Чтобы там стать таким, какой ты есть, их мало.

— Может быть, товарищ капитан.

— А ты — есть.

— Так точно.

Молчание. Надоело.

— Товарищ капитан, в чем проблема-то? Я че, врагов мало убил? Пользы мало принес? У меня отделение образцовое, сам не плошаю, заслуженно расту в званиях и ответственности. Я, простите за нескромность, отличный боец. Ну и че, что не учил этому никто? Война и не такому учит. Вам же ротный писал, рассказал, че я сделал. Дохера полезного сделал, и еще сделаю! Надо вам «палку» — пихайте меня в подвал и вызывайте конвой, а мне больше сказать нечего.

Рудько сверлил глазами. Не сразу ответил.

— «Палки» из тебя не выйдет, Сидорин.

— А зачем вот это все тогда? Я бы щас кашу ел да отделение гонял, повышал боевую эффективность!

— А ты думаешь мне с тобой возиться нравится? — поднял бровь Рудько. — Работа такая, Сидорин, странности замечать и писать о них наверх. Мне не важно, кто хорошо воюет, а кто плохо — я отрабатываю странности. Понимаешь?

Вздохнув, я честно ответил:

— Понимаю.

Ничего личного.

— Но все равно неприятно, — добавил я.

— Неприятно, — согласился Рудько. — Я бы тоже сейчас лучше чай пил и настоящими делами занимался. Теми, где все странности объяснимы. Но мне поручено — я работаю.

— Так точно, товарищ капитан.

— Сидорин.

— Я.

— По службе к тебе вопросов нет. Командир отделения. Бойцы за тобой идут. Кравченко тебя ценит. Бережной любит. Мальцев — тоже, я слышал. Это всё работает.

— Работает.

— Но запомни, — он наклонился через стол. — Я с тебя глаз не спущу. Не потому что я считаю тебя врагом. А потому, что не понимаю, кто ты. Когда я понимаю — я закрываю папку. Когда не понимаю — я слежу.

— Так точно.

— Если будут вопросы — вызову.

— Так точно.

Он закрыл папку. Положил поверх неё ручку. Откинулся на спинку.

— Иди, Сидорин.

— Слушаюсь.

— И поздравляю с сержантом.

— Спасибо, товарищ капитан.

Я встал, надел пилотку, козырнул, развернулся. Пошёл к двери.

— Сидорин.

— Я.

Я обернулся. Он сидел за столом, смотрел на меня. Глаза — серые, спокойные, не злые. Не добрые тоже. Просто — спокойные.

— Удачи на фронте.

— Спасибо, товарищ капитан.

Я вышел.

В коридоре было светлее, чем внутри. Я постоял минуту, выдохнул, улыбнулся раненому и пошел по лестнице вниз. На улице Калюжный сидел на повозке, разговаривал с возницей. Увидел меня — встал.

— Васько?

— Нормально.

— Точно?

— Точно.

— Поехали?

— Поехали.

Я сел на повозку. Возница тронул. Лошадь медленно потянула нас за ворота, по той же дороге, что и приехали.

Калюжный сидел напротив, смотрел на меня.

— Васько.

— М?

— Нема проблем?

— Нема.

— Ото ж.

Я улыбнулся. Калюжный понял — всё, тема закрыта. До роты ехали молча. Возница спереди тихо и неразборчиво напевал какую-то тягучую песню.

* * *

К обеду я был в нашей землянке. Сашка с Колькой возились со снаряжением, чистили. Хасанов точил — на этот раз свой штык-нож. Владимир курил снаружи на бруствере. Бережной где-то ходил — его не было.

— Командир! — вскочил Сашка. — Вернулся?

— Вернулся.

— А чо там?

— Поговорили. Всё нормально.

— А мы переживали.

— Чо переживали?

— Так особист же.

— Особист тоже человек, Сашка. У него работа такая.

Сашка кивнул, но неуверенно. Колька рядом смотрел внимательно. Я сел на нары, стянул сапоги, повесил шинель.

— Командир, — влез Колька.

— М?

— А что он спрашивал?

— Да обычное, — пожал я