Фронтир - Яков Литвинов

– Поздравляю, Винсент, – сказала стоявшая рядом с Тумановой Серебрякова.

– А что насчет моей работы во Фронтире?

– Это зависит от тебя самого. Ты теперь свободен. Конечно, все мы будем очень рады, если ты захочешь остаться, но поймем, если тебе захочется уйти, и всегда будем готовы принять тебя обратно.

– Благодарю, госпожа. Пожалуй, я пойду другой дорогой.

– Понимаю, – она ухмыльнулась. – Мы готовы попробовать разделить вас прямо сейчас.

* * *

– Вот и пришла пора прощаться, – сказал Винсент Поду, лежа на операционном столе.

– Жаль, что ты не поделился со мной своим самым вкусным воспоминанием. Я очень этого жаждал. Хотя десерт из душевных терзаний по убитому другу мне тоже понравился. Удачи, парень.

– Будешь по мне скучать?

– Нет. Мне всё равно.

В маску Винсенту подали газ, и он сомкнул отяжелевшие веки. Когда он открыл глаза, металлическая перчатка, такая же, как он запомнил ее в ту роковую ночь в Соборе, уже находилась в специальном контейнере.

– За тобой присмотрят до конца дня, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке. Потом надо будет несколько раз прийти для контроля, – сказала Туманова и ушла вместе с контейнером.

На следующий день, когда с врачами было покончено, Винсент заглянул попрощаться с бывшими коллегами.

– Удачи, Винсент. Был рад с тобой поработать, – как всегда, с возвышенным спокойствием сказал Демин и слегка улыбнулся, крепко пожимая его руку.

– Рад знакомству, Винсент. Рад, что ты нашел свой путь. – Так же немногословен был Кендзо.

– Завидую, что ты смог отсюда вырваться и можешь себе позволить обычную жизнь. Но от меня ты так просто не отделаешься. Пойдем отмечать твое освобождение к Папаше, – Ахимас похлопал его по плечу, расплываясь в улыбке.

С Анной же всё прошло не так, как он ожидал.

– Слушай, вряд ли мои слова что-то значат, но мне очень жаль, что всё это случилось с тобой. И я прошу прощения за своего отца…

– Нет, ты меня прости. Именно к тебе я была несправедлива, и теперь чувствую себя мразью, что выливала свой гнев именно на тебя.

– Ну, теперь ты можешь найти и расквитаться с тем, кто этого заслуживает.

– И я найду. Рада, что ты выпутался, Винсент. Удачи. – Он совсем не ожидал, но она легко обняла его на прощание.

– Вечером у Папаши, – напомнил Ахимас. – И приводи Агнию.

* * *

Колокольчик, висевший над дверью, громко прозвенел, и следом последовал скрип и хлопок. В нос ударил привычный запах табака.

– Парень.

– Папаша.

Винсент сел за барную стойку:

– Сегодня празднуем.

– Супер. И что же?

– Мою свободу от почетной службы на наше славное государство во Фронтире.

– Да ладно?! Шутишь!

– Вот и нет, – он улыбнулся.

– Ого. Ты умеешь улыбаться. И правда не шутишь. По такому поводу достану свои самые сокровенные запасы. И что же теперь? Отдохнешь недельку, и снова на вольную охоту?

– На самом деле нет… – Тон Винсента стал серьезным. – Думаю, я закончил с охотой.

Папаша громко присвистнул:

– И какие планы?

– Вернусь в поместье. Разберу бумаги отца. Пойду учиться. Женюсь.

– Господи… – Папаша закашлял и отошел от стойки, отвернувшись от Винсента. Старик прочищал горло и, как бы убирая соринку, быстро потер уголок глаза. – И на кого хочешь учиться? – спросил он, возвращаясь к стойке.

– Еще не знаю даже. Может, изучать историю?

– Понятно. Деньги ты зарабатывать не собираешься и будешь прожигать наследство отца.

– Я скромный, всё не прожгу. Потом, наверное, отучусь на управление бизнесом.

– Заплывешь жиром, облысеешь, заведешь латифундию, куда будешь уезжать на зиму.

– Что такое латифундия?

– Дом такой. Но мне просто слово нравится. Старое такое, смешное. В общем, правильно это, парень. Я позову Броншевски отметить с нами. По такому поводу он найдет шанс улизнуть с дежурства.

– Спасибо.

– Да не за что. Рад, что ты наконец отошел. Я говорил, тебе девчонка просто нужна.

– Да-да, именно так. Ладно, до вечера.

Конечно, в один момент вся боль, что терзала его душу все эти годы, не исчезла, но он решил, что с него, наконец, хватит. Дорога, по которой он шел, причиняла ему лишь еще больше боли. Отец Дмитрий, Джесс, Михаил. От своего глупого бегства он страдал только сильнее, и, быть может, его психика уже не выдержала этого и резко перевернулась с ног на голову. С другой стороны, глупо преуменьшать и светлые моменты, которые у него появились. Он правда почувствовал, что стал частью какой-то очень необычной семьи и, хоть больше он и не рядом с ними, они никуда и никогда из его жизни больше не денутся. И у него появился шанс создать собственную семью, самую обычную, направив свою жизнь в совершенно другое русло.

Так он и решил. Превозмогая эхо прошлого, что всё еще его терзало, начать видеть жизнь со светлой стороны. Отвернуться от теней позади, заглушая через силу их скорбный зов, и протянуть руки к яркому теплому солнцу, согревающему всех своим теплом. Уж и для него у солнца обязательно найдется кусочек тепла. Он ведь не хуже человека.

Глава XL: К востоку от рая

Теперь можно передохнуть, – сказал Валлерстайн, садясь на трубу.

– Что это вообще было? Откуда у него перчатка? Я ничего не понимаю. – Луций в ярости метался из стороны в сторону, а эхо его слов разносилось во все стороны кабельного коллектора.

– Прошу вас, не шумите, милорд, нас всё еще могут искать. Это была ловушка. Судя по тому, что весь Город поднят по тревоге, они разом решили разрушить всю мою сеть, что я так упорно и долго создавал…

– Раз они знают про вас, они знают и про наш мир. Но откуда, будь она проклята, тут взялась девка Ашера? Он тоже здесь? Он им всё рассказал? Вы это знали?

– Я… – Валлерстайн чувствовал себя потерянно и не знал, с чего начать. – Я знал, да.

– И почему не сказали?

– Сказал королю, что есть целый мир, населенный другими существами, который на столетия обогнал нас в развитии, куда Черное Солнце постоянно случайно забрасывает демонов и куда предатель Ашер сбежал с королевской державой? И что бы это изменило?

– Как она вообще у него оказалась?

– Он работал вместе со мной. Я думал, что такой талантливый человек с положением во дворе и интересами может быть полезен в моем деле и принести в Пандемоний прогресс. Но он украл перчатку и сбежал сюда, – лукавил Валлерстайн. – Но сколько