Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Старик молча кивнул и растворился в темноте.

— А мы? — спросил Игнат.

— А мы, Игнат, сделаем всё, чтоб ни одна тварь к нашему дому живой не дошла.

Глава 13

Я лежал на влажной, холодной земле, и каждый удар моего сердца отдавался гулким набатом в ушах. Лес, еще мгновение назад полный ночных шорохов, замер. Даже ветер, казалось, затаил дыхание, наблюдая за роем огненных шершней, медленно ползущим сквозь тьму. Двадцать три факела. Двадцать три озлобленных, жадных до чужого добра мужика, уверенных в своей безнаказанности. Они шли, как на праздник, предвкушая легкую добычу, и не знали, что уже ступили на порог ада, который мы так старательно для них готовили.

— Они растянулись, — прошептал Игнат, его глаза хищно блестели в полумраке. — Идут тремя группами. Хромой в центре, держит строй. Дурак.

Он был прав. Хромой, очевидно, имевший какой-то опыт в разбойничьих налетах, пытался организовать подобие боевого порядка. Но он вел своих людей по тропе, как скот на бойню, и это было его роковой ошибкой.

— Ждем, — прошипел я, чувствуя, как адреналин ледяной иглой впивается в позвоночник. — Пусть подойдут ближе. К первым самострелам.

Факелы приближались. Я уже мог различить отдельные лица: бородатые, одутловатые, с мутным, пьяным блеском в глазах. Это был сброд, который кто-то собрал по всем кабакам и притонам, пообещав легкую наживу. Они не были солдатами. Они были стаей шакалов, и именно так с ними и нужно было поступать.

Первый звук был негромким. Сухой, резкий треск, будто кто-то наступил на гнилую ветку. За ним последовал сдавленный вскрик и глухой удар тела о землю. Один из факелов качнулся и погас.

— Есть, — выдохнул Игнат. — Первая яма.

Толпа на мгновение замерла. Голоса стихли.

— Ты чего там, Митька⁈ — нервно крикнул кто-то из темноты. — Под ноги смотри, орясина!

Ответа не последовало. Только тихий, жалобный стон со дна невидимой в темноте ямы. Это подействовало на них сильнее любого выстрела. Невидимая, беззвучная угроза, притаившаяся под ногами.

— Стоять! — рявкнул Хромой, и его голос эхом разнесся по лесу. — Что за чертовщина⁈ Осветить все вокруг!

Они сгрудились, выставив факелы вперед, пытаясь пронзить светом мрак. И в этот момент сработала вторая ловушка.

Тот, кто шел по левому флангу, очевидно, решил срезать путь и шагнул с тропы в сторону. Он задел тонкую, почти невидимую бечеву. Раздался скрип натянутого дерева, свист, и огромное бревно-«еж», привязанное к согнутой березе, с чудовищной силой рванулось наперерез, сметая все на своем пути. Я услышал треск ломаемых веток, панический вопль и хруст, от которого кровь застыла в жилах. Двое или трое нападавших были сметены, как кегли. Один из них кричал, пронзительно, по-бабьи, и этот крик, полный боли и ужаса, стал спусковым крючком для паники.

— Назад! Назад, черт бы вас побрал! — заорал кто-то, и строй смешался.

Они бросились бежать. Не вперед, не назад, а врассыпную, в спасительную, как им казалось, темноту леса. Прямо в объятия наших ловушек.

Лес ожил. Он наполнился криками, руганью, звуками падений. Кто-то с воем провалился в яму. Кто-то, зацепившись за петлю, с матерным воплем взлетел в воздух, повиснув вниз головой и беспомощно размахивая руками. Их уверенность испарилась. Они больше не были охотниками. Они стали дичью в чужом, враждебном лесу, который, казалось, сам ополчился против них.

— Вперед! За мной! — кричал Хромой, пытаясь собрать остатки своей банды. — Не разбегаться, твари! Вперед, к дому! Их там горстка!

Несколько человек, самые отчаянные или самые глупые, послушались его. Они сбились в кучу и ринулись по тропе, которая вела прямо к нам. Человек десять, не больше.

Игнат посмотрел на меня, и в его глазах я прочел немой вопрос. Я кивнул. Пора.

Первый из бегущих, размахивая факелом, налетел на бечеву самострела. Я не видел, как это произошло. Я только услышал короткий, сухой щелчок и тут же — сдавленный, булькающий хрип. Мужик, бежавший третьим в цепочке, вдруг молча ткнулся носом вперед, выронил факел и завалился набок. Из его груди торчало толстое, заостренное копье.

Это сломало их окончательно.

Увидев, как их товарищ беззвучно умирает от невидимого удара, они замерли. А затем с воплем ужаса бросились назад, натыкаясь друг на друга, падая, проклиная все на свете.

— Сейчас, — прорычал Игнат, и в его голосе было предвкушение жнеца, вышедшего на созревшее поле.

Он выскочил из-за нашего укрытия, как медведь из берлоги. В его руках был не нож, а короткий, тяжелый топор, который он всегда держал у своей лавки. Те, кто был ближе всего к нам, ошалело обернулись на выросшую из темноты фигуру. Они не успели даже поднять свое оружие.

Первый удар топора был коротким, страшным. Я услышал глухой, влажный звук, и один из нападавших рухнул на землю. Игнат не остановился. Он двигался с невероятной, звериной грацией, его топор мелькал в свете факелов, как смертоносный маятник. Он не рубил сплеча. Он бил коротко, точно, вкладывая в каждый удар всю свою солдатскую ярость. В ключицу, в плечо, в колено. Он не убивал. Он калечил, превращая нападающих в вопящие, беспомощные куски мяса.

Я выскочил за ним. Моей целью был не бой. Моей целью был «язык». Я увидел одного, отставшего от основной группы. Он в ужасе смотрел на Игната, который только что сломал руку его подельнику, и пятился назад, спотыкаясь о корни.

Я рванулся к нему. Он заметил меня в последний момент, выставил вперед ржавый тесак. Я не стал с ним фехтовать. Я просто влетел в него всем своим весом, как таран. Удар пришелся в грудь. Мы оба покатились по земле. Я оказался сверху. Он попытался ударить меня, но я перехватил его руку, вывернул ее и с хрустом впечатал его лицом в прелую листву. Он задергался, захрипел. Я надавил коленом на шею, лишая его возможности дышать.

— Тихо, — прошипел я ему в самое ухо. — Будешь жить. Если будешь умницей.

Он затих, судорожно глотая воздух.

Все было кончено за пару минут. Те, кто мог бежать, уже скрылись в лесу, и их удаляющиеся крики были лучшей музыкой для моих ушей. На тропе и вокруг нее остались лежать человек пять или шесть. Кто-то стонал в ямах, кто-то замолчал навсегда. Игнат стоял посреди этого побоища, тяжело дыша, и с его