"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

задело у самого выхода. В воздухе уже появилась свежая нотка, пламя окопной свечки в руках Гурьева заколебалось. И тут, в последней слепой стычке, по нам ударили из бокового хода. Мы отбились, проскочили, но Реваз с криком рухнул на землю.

Подхватили, оттащили подальше от опасного прохода. Я обернулся.

— Колено. Отбегался, — с поразительным спокойствием сообщил Реваз.

Я посветил. Отбегался.

— Дотащим, — ответил я. — Перевяжем, будешь как козел горный скакать.

— Другие поскачут, — грустно улыбнулся он. — Куда в горах с такой гирей? Ну-ка отпусти! — оттолкнул помогавших ему идти, заодно отобрав у Гурьева свой ДП. — Здесь сяду, — сел, пристроившись за камнем. — Удобно, горловина. У меня треть диска. Как раз проститься, — издал тихий смешок. — Не сберег я Гочу, командир. Так хоть вас сберегу. И за Гочу. Иди, не обижай.

Реваз был прав — раненого в колено через горы не вынести, а один ствол в горловине купит остальным выход. Всё правильно. И всё во мне орало против. Но за спиной семеро живых, и мне нужно их выводить.

— Прощай, Реваз, — сказал я.

— Почаще пой, командир, — выдал напутствие Реваз, разворачивая пулемет в темноту. — Не умеешь, а пой. За меня.

Мы пошли. Я гнал группу на серое пятно света впереди. А сзади, в оставленной тьме, Реваз запел. По-грузински, тягуче, как пел над Гочей, как пел в новогоднюю ночь. Слов мы и тогда не понимали, не поняли и теперь. И сквозь песню — ровно, по разу — бил его пулемёт. Пел и стрелял. Стрелял и пел.

Я не оборачивался. Нельзя. Вёл людей и слушал спиной, как грузин из-под Телави отдаёт нам последнюю треть диска и последнюю свою песню. Колька зажал зубы. Калюжный шёл каменный.

Песня оборвалась раньше выстрелов. Потом смолкли и выстрелы. Тишина за спиной была хуже всякого грохота.

К балкам мы вышли в сумерках — дальним ходом, старой контрабандистской штольней, о которой немцы не знали и знать не могли. Выползли наверх грязные, обгорелые, ослепшие от двух фонарей, отвыкшие от неба.

Я пересчитал. Восемь.

Я, Калюжный, Колька, Хасанов, Федька, Гурьев, Мальцев. И один ротный боец — Степан, тихий, которого я и не знал толком, а вот дошёл. Над нами стояло небо, которому без разницы кто и что там, внизу, оккупировал или удержал. Впереди, в сумерках темнели горы.

— Ну что, флотский, — сказал я Калюжному, потому что молчать дальше было нельзя, иначе сели бы и не встали. — К морю-то вышли.

— Вышли, — эхом отозвался он. — Васько, теперь петь учиться придется.

— Музыкальное образование есть у кого? — окинул я взглядом бойцов.

Колька угрюмо кивнул:

— Фортепиано.

— Хера себе! — удивился я.

Удивился и народ.

— Ноты брать командира научи, — велел Кольке Калюжный.

— Научу, — буркнул пацан.

Восемь рыл. Голодные, без пулемётов, без гранат, без жратвы, почти без патронов. Мосинку с оптикой я сберег, у Калюжного — «Токарев» с приколхоженным трофеем. Нож Гарика при мне, трубка Демина — тоже. Чапаевская дивизия разбита, физически уничтожена почти целиком, но мы, ее остатки, еще много-много раз дадим просраться немцам.

— Пошли, — поднялся я. — Темнеет. Уйдём подальше, пока ночь прикрывает.

И мы пошли в горы. Восемь голодранцев в чужом тылу, в начале июля сорок второго. Севастополь остался за спиной.

Глава 13

В первый день мы почти не разговаривали — ни сил, ни желания не осталось. Шли. С рассвета и дотемна, через занятые врагом горы, прочь от мёртвого города — я гнал группу, не давая рассиживаться, потому что знал: пока идём, держимся. Остановишься надолго — и накроет. Неизвестно, насколько долго и насколько сильно, и неизвестно, не догонят ли нас за это время немцы. Так что мы шли, карабкались по склонам, продирались сквозь колючий кустарник, и говорить не было ни сил, ни желания. Дрожащие, воющие от нагрузок ноги несли, а в голове было пусто и звонко, как после контузии. Лес вокруг стоял чужой, не наш, не русский и не украинский — дубняк пополам с грабом, скалы, осыпи. Красивый лес.

К ночи я нашёл то, что искал — неглубокую пещеру в скальном выступе, сухую, с одним входом, который легко перекрыть. Закуток, где можно было не ждать пули в спину хоть несколько часов. Загнал в неё своих, посадил Хасанова в дозор у входа, пообещав вскоре сменить его и развёл маленький костерок в глубине — так, чтобы снаружи было не видно.

Мужики ссыпались на камень, растянулись, привалились к стенам. Сначала молчали, не веря в то, что выбрались и хоть куда-то дошли, жевали завалявшиеся в карманах крошки и найденные днем неспелые ягоды, и я знал, что скоро лавину прорвет.

— Гонтаренко бы сейчас пошутил, — тихо сказал Калюжный, слепо глядя в огонь. — Про пещеру. Что мы к корням вернулись, в каменный век.

За первой течью плотина начала трескаться все глубже.

— Он бы сказал — теперь мы троглодиты, — подхватил Колька, и голос у пацана дрогнул. — Он это слово где-то выучил, троглодит, и всех им обзывал. Меня обзывал, — Колька шмыгнул. — А я не знал, что это, думал — обзывательство. А это пещерный человек просто.

— А про пулемет бы свой не шутил, — продолжил Петро, вздохнул и посмотрел на меня. — Ты на него не серчай, Васько. Не со зла он вместе с пулеметом сгинул. Больше себя берег. Говорил — настоящий разведческий трофей из тылов румынских, другого такого пулемета во всей дивизии нет.

— Не серчаю, Петро. Толку с пулемета без Гонтаренки? От Бога пулеметчик был.

— Как мне вторым номером теперь работать без пулемета? Я и винтовку-то посеял! — Колька сидел, обхватив колени руками. — Даже не увидел, как! Бах — и хоронить даже нечего!

— Тихо, тихо, — Калюжный приобнял пацана за плечо, покачал. — Не ори, а то Равиль немца не услышит.

— Да я не ору, — буркнул Колька.

— Орёшь, — сказал Калюжный мягко. — Я понимаю. Ты ори, только тихо. Внутрь.

Гурьев, до этого молча точивший о камень и без того острый нож, не поднимая головы, обронил:

— В двух шагах я от Демина был. Близко, а от штыка спасти не успел. Я фрица-то прикладом и кулаками в кашу, но