Найдёныш - Павел Сергеевич Комарницкий

Сзади раздался шорох. Оба супруга обернулись на звук, как по команде. В дверном проёме стояла Бяшка, в своей непременной коротенькой рубашонке.

— Бяша?! Ты-то чего не спишь?!

— Па… ма… вы забыли, что я всё слышу. Всё-всё, что думаете.

Девочка вдруг улыбнулась, светло и чисто.

— Вы меня любите. Остальное образуется. Правда-правда! Или вы не верите богине Огды?!

На сей раз рассмеялись все трое.

…

Мокрый снег летел так густо, что не видно было строений на другой стороне двора. Ранние октябрьские сумерки копились исподволь, кусочек за кусочком съедая и без того серый, ненастный день.

— Ххы! — ввалившийся в избу Илюшка отряхнулся, как мокрый пёс, — Шибко плохая погода, однако.

«Плохая», а не «плохой», подметил про себя Полежаев, починявший хомут, сидя на лавке. Помалу всё правильней говорить стали, и Илюшка, и Охчен, и Асикай даже. Небось обитали бы в стойбище где-нибудь, так до старости толком говорить и не выучились… А тут само собой выходит. Потому как богиня Огды, хоть и научилась тунгусскому языку, всё ж пользуется в обиходе русской речью…

— Да, разыгралась погодка… Илюша, ты скотину накормил?

— Дак, Вана Ваныч! Сено коровам дал, лошадям дал, однако, — тунгус присел у печки, протянул руки к огню.

— Молодец, — Полежаев отложил готовый хомут. — Бяша, ты что читаешь в такой темноте? Иди сюда, к свету.

— Да ай, папа! Мне тут лучше.

— Да где же лучше, там и букв-то не видно…

— Ещё как видно! А там у печки мне огонь глаза слепит.

Уже в который раз Полежаев удивился. Нет… что-то тут не так… ну-ка, погоди…

Встав с лавки, он прикрыл зев русской печи стоявшей на полу железной заслонкой. В доме враз воцарился сумрак, нарушаемый лишь керосиновой лампой-семилинейкой да огоньком негасимой лампады в углу.

— А так? Так тебе буквы видно?

— Ну а чего? Видно, конечно…

Помедлив, Иван Иваныч дунул в лампу, огонь на фитиле погас. Теперь, на человечий взгляд, света в доме было только-только достаточно, чтобы не натыкаться на мебель и стены.

— А так?

— Нууу… так хуже, конечно. Но всё равно видно. Па, ты чего, меня испытывать решил, что ли?

— Погоди, доча… — купец подошёл к иконостасу, перекрестившись, задул и лампаду. В доме воцарилась ночная тьма.

— А так?

— Да всё равно же видно, папа! Вон заслонка у печи светится, на всю избу сияет. И у тебя глаза горят, и у Илюшки.

Полежаев потряс головой. Воистину — век живи, век учись…

— Я и утюг мамин вижу, когда горячий, и сковородку, и чугунок с кипятком, — Бяша шумно захлопнула книгу, которую читала. — И даже печка светится, если сильно-сильно натопить.

Дверь распахнулась, и из сеней, держа в обоих руках по ведру молока, а в зубах маленькую шахтёрскую масляную лампадку — чтобы освещать себе путь из хлева, через сени до избы — вошла Варвара. Поставила удой на лавку у стола, вынула изо рта дужку светильника.

— Вы чего это в темноте-то сидите?

— Слышь, мать, — обернулся к ней Полежаев, — наша Бяша, оказывается, в темноте свободно видит. Тепло даже видит, вот так вот.

— Здра-асьте! — всплеснула руками Варвара Кузьминишна. — А ты только узнал?!

— Моя тоже знал, — встрял тунгус, — да думал, хозяин знай ещё раньше. Потому молчал, однако.

Первой засмеялась Бяшка, своим горловым переливчатым смехом. Ещё секунда, и хохотали все.

…

— Му-умка, му-умка… ну чего ты, не бойся, не будет тебе плохо… хорошо будет…

Бурая лохматая корова якутской породы, лохматая похлеще любой лайки, нетерпеливо переступила ногами — мол, давай уже, взялась доить, так дои, а не разговоры разговаривай. Бяша, повязанная платком на манер деревенской бабы, старательно дёргала соски, тугие струйки молока со звоном ударялись о железо ведра-подойника.

— Так, ма?

— Хорошо, хорошо, Бяша. Только чуть сильнее под конец-то надо, а то останется в вымени молоко.

— А что тогда будет?

— Нуу… корова меньше доиться начнёт, коли молоко всё не выбрано.

Сегодня Бяша впервые испробовала себя в роли доярки. Вообще-то особых проблем с доением в хозяйстве Полежаевых не возникало — коров было всего четыре, да и Асикай всегда приходила помогать. Однако надо же девочке приучаться к домашнему труду?

— Ну вот, молодец, — улыбнулась Варвара Кузьминишна. — Экая помощница наросла у меня, гляди-ка. Даром что богиня Огды!

Бяшка засмеялась, вставая со скамеечки — длиннющие ноги, сложенные в три погибели, распрямились словно пружины.

— Сапожки тебе надо изладить специальные, вот что. Бегать в холода чтобы. Небось копытца-то мёрзнут.

Бяша вздохнула.

— Копыта ладно… Дышать в мороз очень трудно мне, ма. Не могу я…

Варвара, жалостливо вздохнув, погладила дочу по спине.

— Трудно тебе здесь зимой-то.

— Трудно, — грустно призналась девочка. — С ноября до самого марта морозы… а потом ещё снег тает… Хорошо, папа книжки привёз.

Она улыбнулась.

— Я ведь нарочно стараюсь читать помедленней, чтобы на дольше хватило. Читаю и думаю, читаю и думаю… Я иногда даже почти новую историю придумываю, пока читаю.

— А что ты сейчас читаешь? — Варвара уже энергично выдаивала крайнюю в стойле корову.

Бяша помолчала.

— «Тарзана».

— О… а я ещё не читала… Про что хоть?

Пауза.

— Про меня.

— То есть?! — изумилась Варвара.

Пауза.

— Там маленький мальчик попал к диким-диким людям, живущим в джунглях… это такая тайга, где всё время лето. Они ещё все шерстью были покрыты, и даже говорили криками. И у него была приёмная мама, которая его очень любила. Только её злые люди убили.

Пауза.

— А потом… потом он вернулся к своим, к голокожим людям. И там стал жить. Только его там никто не любил. Там, в том мире, вообще никто никого не любит. Притворяются только.

Варвара даже доить перестала.

— Скажи… как назывались те мохнатые люди? Не обезьяны часом?

— Ну да. Обезьяны.

Женщина вскинула глаза.

— Бяша… но ведь обезьяны животные. Животные они. Не люди.

Девочка помолчала.

— А те люди… голокожие люди, они часто объявляют животными всех, кто на них не похож. Если кожа чёрная — животное. Если в лесу живёт — животное. Разумными они считают только тех, кто имеет много денег… и говорит на их языке.

Бяшка сверкнула глазами.

— Меня бы они тоже сочли за животное, мама. Можешь не сомневаться.

…

— Погляди, только тихонько…

Иван Иваныч, неслышно ступая босыми ногами по нахолодавшим, зябким половицам, заглянул в соседнюю комнату, отведённую Бяшке. Непременная лампадка в углу давала достаточно света, чтобы сориентироваться. Грозная богиня, укрытая одеялом до шеи, тихонько сопела в две дырки, время от времени шевеля во сне остреньким ушком. Копытца торчали из-под